Бёзевишт

      Бёзевишт едва ли не с самого рождения считал, что достоин большего. Стоило его младенческим мыслям обрести осмысленность, и он сразу же посчитал, что его пелёнки могли бы быть помягче, а молоко в его бутылочке — послаще. Когда он подрос и в его окружении стали появляться другие дети, в нём крепло убеждение, что платье его должно быть лучше и дороже, чем у других, и если бы ему самому пришлось носить холщовый мешок из-под муки, остальные должны были и вовсе ходить нагишом. Если у Бёзевишта по совершенно любой причине случалось плохое настроение, единственным, что могло исправить его, было ещё худшее настроение у других. В такие дни чью-либо улыбку он принималась за личное оскорбление.       В шестнадцать лет, когда Бёзевишт закончил школу, он осознал самую большую несправедливость жизни. Даже две: он оказался не самым блестящим выпускником, и девушка, которая ему понравилась, оказалась чужой невестой. Мир не желал вращаться вокруг одного только Бёзевишта, делая его тем самым несчастнее и злее. Однако тогда же он неожиданно для себя нашёл прекрасный метод испортить радость события кому угодно — воткнуть шпильку в самое больное место и заставить усомниться в себе и своём достижении. Лучшему выпускнику Бёзевишт сказал, что немудрено стать лучшим, когда его семья — самый щедрый жертвователь академии. А девушке, что в мечтах уже примеряла свадебное платье, он сказал, что, по крайней мере, не собирается связывать свою жизнь с круглым идиотом. Испорченное настроение их, как ни странно, в некотором роде осчастливило его. И тогда Бёзевишт решил, кем именно он хотел стать.       Однако в его плане возник небольшой изъян: никому не нужен был человек, который бы изначально старался убедить всех, что они дурны, и лишь страдание способно очистить их и сделать когда-нибудь — преимущественно после смерти — счастливыми. Камнями за такое, может быть, и не закидали бы, но и приняли бы лишь в каких-нибудь обителях глухих да блаженных. А это точно была не та компания, какой хотел окружить себя Бёзевишт.       Дабы счастливые лица не смущали его и не портили ему настроение, Бёзевишт покинул город и некоторое время скитался, пока не нашёл башню. Она была пуста, если не считать скелета прежнего её владельца. Посчитав, что место это более ничьё, Бёзевишт поселился там. Много дней потратил он на то, чтобы привести её в вид сносный и пригодный для жилья. Да и после всех трудов его башню вряд ли можно было назвать пределом мечтаний. Конечно, она была куда лучше нищенских лачуг, где не у каждого был свой угол, но и до поместья даже самого небогатого купчины, надо признать, не дотягивала.       Когда Бёзевишт поселился в башне, ему было всего девятнадцать лет. И лето своей юности он потратил на масштабную уборку в совершенной глуши. За летом пришла осень, а потом и зима, пережить которую в отдалении от людей оказалось не так легко, как ему бы хотелось. Волосы его отросли и как будто выцвели, сделавшись льняными, сам он исхудал, а кожа его истончилась. К следующей весне никто не дал бы ему двадцати лет — всякий решил бы, что ему едва ли меньше сорока. Однако мучимый лишениями, голодом и холодом, Бёзевишт придумал, как ему быть. И когда солнце с небосвода начало пригревать, а перелётные птицы вернулись в леса, он начал писать.       На труд всей жизни Бёзевишт потратил пять лет. Всё это время он старался поддерживать своё состояние стабильно плохим, ведь к старцу прислушались бы куда охотнее, чем к цветущему юноше. Кроме того, Бёзевишт понимал, что вид его разительно изменится, как только он начнёт нормально питаться и прекратит замерзать. Закончив творение, он снова перечитал его, убедившись в том, что вид его и форма достаточно убедительны, и с тем направился в город.       Снова стояло лето, и город показался Бёзевишту в знойном зареве. Одежда его и так уже выцвела и истрепалась, превратившись в лохмотья. До ворот оставалось шагов пятьсот, и он стащил с ног старые башмаки и зашвырнул их подальше в овраг. Прошлой ночью на его удачу прошёл дождь, так что ноги его стали совершенно грязными всего за несколько шагов. Тем более, что он и сам старался изгваздаться посильнее, будто весь свой путь прошёл он вот так — босиком.       У ворот в город собралась большая очередь из людей, конных, пеших и сидящих в повозках. Было жарко, однако из-за дождя прошлой ночью было влажно, так что люди даже переругивались с ленцой, не особенно желая не то что спорить, а вообще разговаривать. Бёзевишт посчитал именно эту публику самой благодатной почвой. Опустив голову, он плёлся вдоль толпы, пока не оказался в таком месте, где его могли видеть и слышать, как можно больше людей.       — Грех, — начал он тихим, будто осипшим голосом. — Грех изгнал человека и земель богатых и благодатных, где всякий получал по потребностям, а делал по способностям. Грех низверг нас в это суровое место, дабы страданием очистили мы свои тела души…       Он говорил всё увереннее, распаляясь всё сильнее с каждой строчкой. Речь его становилась всё более и более проникновенной, и в какой-то момент он, потрясающий собственной книгой в тощей руке и со слегка безумным взглядом, действительно казался людям одержимым. Но одержимым не злом и не бесом, но самим божественным провидением. Бёзевишт не ждал ни слова в ответ, а закончив свою речь, окинул всех мрачным взглядом и заковылял прочь. То были первые семена, посеянные в разум уставших людей. И они непременно должны были дать всходы. Хотя бы некоторые из них.       Своё представление Бёзевишт повторял не регулярно, чтобы создать впечатление, будто им двигало провидение он мог иногда провести под стенами города целый день, а после убраться на несколько дней. Всё лето он сеял, а по осени пришла пора снимать плоды: барон, что правил этими землями, поверил ему и пригласил в свой замок, чтобы вызнать у него, как же очиститься от греха. Бёзевишт пел соловьём о том, что всякое удовольствие в этом мире греховно и лишь сильнее отравляет душу, и барон внимал ему. А барон Транфетт всю свою жизнь предавался всем доступным удовольствиям — и ел, и пил без всякой меры. Было ему едва тридцать лет, а недугов у него было уже больше чем у его деда при смерти. Так что слова Бёзивишта падали самую благодатную почву из всех возможных.       Бёзевишт предложил самую изнуряющую унылостью рациона диету барону, чтобы проверить, насколько правдивы его слова. Унылая, непривычно простая и однообразная еда заставляла Транфетта страдать, а отказ от вин и вовсе мучил, однако всего за полгода состояние его стало гораздо лучше. И «страдавший» вместе с ним Бёзевишт заметно помолодел. До своего подлинного возраста он, впрочем, недобрался, но стал выглядеть гораздо лучше. И барон истинно уверовал.       Книга Бёзевишта распространилась, как лесной пожар. Люди верили ему, поскольку многие могли и сами свидетельствовать тем чудесам, которые творило его учение. Не прошло и года, как горожане из ярких платьев переоделись в удручающие чёрные и коричневые одежды незамысловатых фасонов. Всё реже можно было увидеть на лицах улыбки, всё больше люди опускали головы. Некоторые вчитавшись в книгу намеренно ограничивали себя, придумывая всё новые и новые способы страдать. И все они были безмерно благодарны истинному пророку Бёзевишту, что указал им путь к очищению души. И он милостиво жертвовал собой, принимая удовольствия за других, чтобы очистить от их соблазнов этот греховный мир.       Бёзевишт получил мир, который его полностью устраивал — мир, в котором он был единственным, кто знал правду, тогда как остальные верили в ложь. Хорошо продуманную и даже подкреплённую какими-никакими доказательствами, но в общем и целом — ложь. И эта ложь не позволяла людям вокруг него радоваться жизни и наслаждаться ею. Отныне удовольствие от происходящего получал один только Бёзевишт.       Никто не мог разрушить лжи этого учения, ведь всякий, кто пытался разоблачить его, встречался с армией уверовавших, что готовы были загрызть любого, кто позволял себе усомниться. И зло, цветущее в душе Бёзевишта, восторжествовало.