kokoro.

нервозно круглые радужки глаз бегают от уголка к уголку, руки тревожно переливают что-то из склянки в склянку, порой разноцветные жидкости дымят, бурлят, некоторые вспыхивают, заставляя рефлекторно нахмуриться, чуть отведя голову в сторону. все результаты незамедлительно алхимик отражает на письме аккуратным почерком и, подведя к концу десяток сегодняшних экспериментов, откладывает толстую тетрадь в ящик. любящий плечи халат теперь осторожно висит на стуле, необходимые склянки плотно закрыты пробками, лаборатория пустеет. сегодня до жути холодно. ветер дует прямо в лицо с неимоверной силой, да так, что глаза режет. удивительно, как он в принципе сумел пробраться сквозь густую тьму, что казалось, окутала весь регион. свистящие песни неба постепенно начинают утихать, когда еле-еле виднеется граница драконьего хребта, болотная трава меж белоснежных, таких холодных крупиц и силуэт города вдалеке. неспешными шагами белокурый юноша доходит до раскидистой тени дерева, где должна состояться сегодняшняя встреча. солнце светит, но будто бы впустую, понапрасну. ибо не чувствуется отныне его тепла, лучи словно светят в другую, более счастливую сторону, оставляя человечество без единой капли надежды. в озеленённый регион сегодня тоже пришло прохладное дуновение, что стало причиной разговоров тысяч листьев. изо дня в день монштадт кажется совсем другим во всё большей и большей степени. свобода оказалась одинокой странницей, в которой не находится и малейший смысл, стихли элегантные песни бардов; видимо, струны лир полопались одна за другой. город постепенно окунается в бесконечный мрак, скорбь и наконец оправдывает свой вид сверху. будто под замок запирают душу каждого жителя, обрекая на бесконечные блуждания в запертом лабиринте собственных мыслей. взор направлен на пыльный городишку, но столь скверный вид отчего-то не трогает ни единую частичку чувств. хочется лишь побыстрее перевести взгляд, забыть поскорее обо всём. вот только сознание нарочно перебирает, кажется, целиком алые картинки, безжизненные пары глаз, ватные, не способные на движение конечности и зловещий стук печи, напоминающий о существовании звука средь мёрзлой тишины. от сиих воспоминаний хочется пасть на хрупкие колени, как в первый раз, чуть ли не задохнуться от понимания того, насколько кровавую картину сотворила элегантная рука художника и задрожать, словно крохотный пугливый пёс. но воля эмоций, к счастью, тоже оказывается убита.

***

наконец показывается силуэт в западной стороне. он становится ближе и так, что можно легко увидеть печальные глаза юноши. он здоровается первым. совсем тихо. — долго ждать не пришлось, — бледные губы расплываются в лёгкой улыбке, — возьми, сегодня очень холодно, — учёный передаёт тёплую накидку и шарф, связанный специально для дорогого сердца. — спасибо, альбедо, — тот сразу же окутывает тело в тепло и вопросительно смотрит в сторону морозных гор. в ответ лёгкий кивок и неспешные шаги к месту назначения. вскоре, после долгого пути по заснеженным дорожкам, оба оказываются в тёплой лаборатории. защитник якса внимательно оглядывает книжные полки, читает заголовки научной литературы и постепенно отходит от колкой погоды драконьего хребта. гость региона камня и контрактов присаживается аккуратно, чтобы ни в коем случае не задеть предметы экспериментов, на один из стульев у широкого стола и алхимик располагается на втором рядышком, предварительно поставив пару бокалов из нежного стекла, наполненных светло-золотым напитком. пожалуй, вино из одуванчиков — последнее, что осталось от монштадтских радостей. — ты… сам не свой. что-то случилось? — можно заметить нотку беспокойства от чужеземца в голосе. и правда, взгляд привычного альбедо стал сильно уставшим, сквозь тонкую кожу ярко мелькают сине-фиолетовые краски, песочные волосы беспокойно путаются, лезут к лицу, руки иногда бросает в дрожь. — переработал. так бывает, — отмахивается тот и дальше разговор не продолжает, волнуется. сяо разминает пальцы, поджимает губы, тревожно всё о чём-то хочет расспросить, но не получается. — вы не встречались с итэром? — всё-таки задаёт вопрос сяо, а алхимик в то время хмуро сводит брови, вспоминает что-то или лишь делает вид, — он обещал прийти на праздник морских фонарей, но я так и не дождался его, — адепт водит пальцем по ножке бокала задумчиво, после постепенно отпивая по глоточку. — волнуешься? — волнуюсь. — да уж… в путешествиях бывает нелегко, — подмечает альбедо, — не беспокойся, ты ведь молился за души павших героев на празднике? — он поворачивается к собеседнику, в янтаре глаз того прослеживается ещё большее беспокойство, — знаешь, ему стоило бы лучше беречь свою косичку, — учёный делает глоток и оставляет бокал в стороне. — он… погиб? — к сожалению, не могу располагать информацией. просто атмосфера в это время уж слишком смертоносная, — слышится лёгкий кашель, — я бы правда хотел, чтобы это было не так. все мы дорожим путешественником. — это точно. надеюсь, что сейчас всё в порядке. если честно, меня бы подбодрила музыка вашего города среди цветов как когда-то… — необыкновенно открыто ведёт себя сяо, не смелясь поднять глаза. в ответ тишина. душащая. давящая. каждый глоток вместе с ней утяжеляет веки, голову. постепенно юноша погружается в сон. это позволяет учёному подняться со стула спустя некоторое время, подойти ближе и рассмотреть аккуратные черты лица. «красивый» — первое, что мелькает в голове. альбедо осторожно прикасается губами к чужой макушке, позже поднимает поближе всю голову и одаряет своё сердце неробким, глубоким поцелуем в губы. — я подарю тебе украшение. оно отлично подойдёт твоей элегантной шее, — хихикнув, переносит тело на прохладную землю, — вот так, — дотянувшись до увесистого ошейника с цепочкой, он приковывает своё сердце к доске лаборатории, связывает ему запястья крепкой верёвкой. повесив голову, сяо очаровательно сопит, а раскрасневшиеся его щёки так и просят поцелуев. альбедо бесцеремонно пользуется этой возможностью, притягивает адепта к себе, касаясь талии, становится всё ближе, желая изучить каждую деталь обворожительного вида сяо, но в тоже время и не позволяет себе слишком много, останавливается, когда рисует устами на шее напротив багровые узоры. он ждёт пробуждения любимого, ждёт, когда сможет наконец рассказать ему всё, что думает. да так, чтобы тот не сбежал.

***

постепенно очи открываются, пусть и с большим трудом. боль от жёстко связанных рук сразу даёт о себе знать. снотворное, сотворённое самим альбедо, подействовало довольно таки сильно. первое, что видит защитник якса — то, как белокурый что-то готовит, раскладывает материалы на столе, протирает их спиртом. — альбедо? — обладатель имени мгновенно оборачивается. — ты проснулся… — алхимик расплывается в улыбке и подходит ближе, спускается на колени, вновь оказывается у самых губ сяо, — я так ждал. я знаю, ты оценишь то, что я придумал, — взгляд напротив окутывает ужас, страх, непонимание. юноша невольно начинает дрожать, отстраняться, пытаться вырваться. но ничего не выходит. учёный крепко обхватывает его грудную клетку ладонями, прямо в лицо шепчет, — я… я тебя так люблю. у меня, кажется, температура вскакивает, когда я вижу тебя. и я… не хочу видеть тебя с кем-то другим, — слова вдруг путаются, чувства смешиваются с безумием и ужасом, превращаясь в нечто настолько невыразимое, что ни одному поэту не передать всего спектра этих эмоций, — послушай… — я не хочу тебя слушать! — мир альбедо постепенно рушится. он с беспокойством смотрит на сяо, — немедленно отпусти! — срывается алатус на крик, содрогает голос, отчего звучит неуверенно. он борется за жизнь в тёмном смертельном коридоре, словно бездумно бежит вперёд, надеясь на свет, отчаянно пытается в конце концов развязать руки, но не выходит. — ох… я не смогу исполнить твоё желание. извини. — пожалуйста… — ничего не остаётся кроме того, как жалобно умолять. всё тело болит. — не смогу. иначе зачем всё это? — измученный вид адепта так и просит о пощаде, его прошлое безысходно плачет, пополняясь ужасающими воспоминаниями снова. уши словно заложило, скрипучий ветер и тот не давал слуху о себе знать. юноша нервно сглатывает, больше не имея возможности произнести ни слова, потому что рот его вдруг оказывается крепко заклеен скотчем, — тс-с-с. операция требует тишины, — дрожащая, совсем обезумевшая улыбка показывается на бледном лице, — ты знал, что показанием для пересадки сердца является сердечная недостаточность конечной стадии, при которой лечение другими, имеющимися в наличии, препаратами себя исчерпало и дальнейший прогноз без трансплантации для пациента будет плохим? — золотистые глаза раскрываются широко от шока, дыхание сбивается, — ну так… знал или нет? — приходится несмело помотать головой из стороны в сторону, — предпосылкой для трансплантации является сохранившаяся работа жизненно важных органов или надежда на восстановление их функционирования. поэтому противопоказаниями являются необратимая недостаточность легких, почек или печени. кхм, что-то я ушёл в медицину… итак, мой научный эксперимент «кокоро»!… прошу ваше вни-ма-ни-е! — от учёного послышался жуткий смех. альбедо ни на шаг не смещается от объекта своего воздыхания, лишь продолжает водить ладонями по торсу, чувствуя чужие кости сквозь хрупкое тельце. вдруг он подносит руку к области сердца, — бьётся. в твоём ритме. я хочу такой же, — заметив чрезмерный страх в чужих глазах, юноша вдруг расстраивается, — что-то не так? почему ты меня боишься? тебе сложно понять меня? — не дождавшись ответа, тот кивает, садится на дрожащие чужие коленки, — сложно. но ты поймёшь меня гораздо больше, если услышишь мой ритм, — вдруг по обожаемым щекам начинают лить ручьи слёз. сяо понимает, что хочет альбедо. их желания не совпадают, — все сердца уникальны, такие красивые, словно бутоны алых роз. но знаешь, в других это по сути лишь серый механизм, цель которого — качать кровь. все вокруг — обыкновенная масса и лишь ты лучик света среди неё. я отчаянно хочу, чтобы мы чувствовали ритм друг друга. это моё самое искреннее, дорогое желание. ох, секунду… — учёный отвлекается за чем-то, после вновь начинает говорить. в его руках оказываются две коробки. что ему захотелось туда положить — одним архонтам известно, но сейчас все карты раскроются. сначала он открывает первую коробку и у сяо мгновенно подступает рвотный рефлекс. заметив это, альбедо помогает ему, отклеивает на пару мгновений скотч, ждёт, пока его любимый очистит желудок. — ты… ненормальный! псих! — губы вновь оказываются запечатаны. — тебе не нравится? гадко от крови? — небесно-голубой взгляд со светом чёртового огня обращается к содержимому в коробке, — оно было наполнено надеждой найти любимую сестру, тягой к приключению. но в итоге… сейчас оно лишь иссохло от недостатка кислорода, — нетрудно догадаться, что в коробке, на окровавленной белой шёлковой ткани, лежало самое настоящее сердце. сердце путешественника, что так и не смогло наполниться настоящим счастьем воссоединения. — у меня есть другой вариант, — первая коробка оказывается в сторонке, — тебе нравится музыка монштадта? нравилась его музыка? — сяо не желает смотреть, мотает головой, жмурится, рыдает, находясь на грани шокового обморока, — альбедо открывает вторую коробку. содержимое то же, — оно тянулось к свободе, к свету… время с этим сердцем всегда пролетало незаметно, с радостью. я прав? — он прав. от того ещё больше слёз, — увы, но в жизни должен быть лишь один дорогой человек, — крышка хлопает, — я решил, что в твоей буду я. я — самый лучший вариант, разве не так? — безумец снова разрешает говорить. — прошу… не надо… я не хочу… — значит, тебе не понравилось, — вздыхает учёный, — и всё-таки, ты должен понять мои мотивы. моя ассистентка придёт с минуты на минуту. я не могу просто взять и всё бросить на полпути!.. — он достаёт из кармана скальпель и направляет его к телу сяо, плотно приставляет к грудному отделу, разрывая тонкую ткань и рассматривая струющуюся кровь. адепт взвывает от боли и сразу вздрагивает от следующего действия. альбедо резко вводит ему очередную дозу снотворного через шприц, после продолжая подготовку к самому главному сегодняшнему событию. он проверяет наличие каждого предмета, переодевается в больничный халат и переодевает своего союзника, нервозно ждёт девушку в круглых очках.

***

наконец та приходит. видно, что она сильно устала катить две операционные кушетки и аппараты в одиночку, поэтому и задержалась. больше никто не должен знать о том, что сегодня произойдёт в загадочной лаборатории, поэтому просить больше помощи категорически запрещено. — м-мистер альбедо… вы уверены, что это правда хорошая идея? — беспокойно спрашивает девушка, тут же чихая. — конечно! прошу, не надо отговорок. сейчас лишь ты можешь помочь мне, правда. отвечать сахароза не осмелилась, лишь осторожно завезла всё нужное внутрь, загородила вход большими ширмами и подождала, пока оба окажутся на кушетках. девушка надела медицинскую форму, обработала руки и несмело оглядела пациентов, — двойная операция… это слишком сложно, — чуть ли не плача бормочет та, — я изучала медицину и готовилась, но пересадка сразу двух сердец. вы не выживите, мистер альбедо. или… проснётесь лишь на пару часов. — нет, сахароза. это не самое главное. мне будет достаточно и минуты жизни. — вы ненормальный… — пожалуйста, вводи анестезию. сахароза слушается, отключает нужным препаратом юношей и начинает операцию. сперва она снимает халат альбедо в области груди и дрожащей ручонкой вскрывает «внутренний мир» учёного скальпелем. стернотомом она рассекает грудину сначала в продольном, а затем в поперечном направлении, разводит её края с неприятным звуком, который заставляет её поморщиться. то же она повторяет и с сяо, после аккуратно извлекает их склизкие красные мышцы, сильно пачкает резиновые бледные перчатки. сахароза проводит операцию без чьего-либо надзора, поэтому тревожится, но пытается сделать всё аккуратно, согласно известным  ей нормам. она устанавливает сердце альбедо в организм сяо в той же позиции и наоборот. нужно делать всё не очень медленно, ведь без сердца человек может жить всего четыре часа, но и повреждать столь хрупкий орган опасно. хирургической иглой «врачиня» наносит швы на уровне аорт и лёгочных артерий, предсердий каждому из участников операции. сложно понять, где и что вообще находится. иногда сахароза тыкает не туда и боится, что поломала всё, но это не столь страшно. наверное. в самом конце она сводит края грудин шестью проволочными швами, по два верхних через рукоятки грудины в каждую грудину, остальные через межрёберья. наложив последние швы, сахароза быстро и неумело подсоединяет нужные аппараты, выходит на улицу. девушка вдыхает холодный воздух жадно, со слезами на глазах от пережитого стресса и боязни за целых две жизни. она постоянно проверяет, не оклемались ли пациенты и когда наконец это оказывается так, с души будто слетает камень. — как вы? — в ответ неразборчивые слова и разум проносит моментальные мысли по типу «что же я наделала…», но это лишь отход от наркоза. пока что все живы. проходят часы и наконец речевой аппарат обоих способен воспроизводить целые предложения, но организм не может заставить себя и рукой повести. — чувствуешь? — в ответ молчок. сяо не хочет чувствовать ничего. он хочет лишь вырвать имеющееся сердце к чертям, — как бьётся моё сердце сейчас?.. — каждое слово трудно даётся, но альбедо старается изо всех сил. — оно бесполезное. — бесполезное? — да. — а твоё… особенное. — я не хочу разговаривать. лучше я оглохну, чем буду слышать твоё никчёмное сердце, — такие резкие слова поражают альбедо и, не контролируя себя, тот приподнимается, ватными ногами встаёт с кушетки, перебирает свои ящики. и, наконец находя нужный предмет, подходит к своему сердцу. — оно… правда бесполезное… прости меня за него, — парень садится сверху и руки словно сами начинают с десяток раз всаживать металлический нож прямо в грудь, слишком жестоко и бесчувственно, но мозг даже не сумел понять, что творит. осознав вдруг содеянное, рассмотрев расплескавшуюся кровь и полное боли любимое лицо, светлый юноша и сам всадил себе колющее оружие прямо в живот целых пять раз, но сердце алатуса погубить не смог. он пал на него, уткнувшись носом в холодное плечо, доживая последние мгновения. ладонь судорожно пытается найти другую, переплести медленно пальцы и наконец делает это, — спасибо.. это была моя последняя воля, — еле-еле проговаривает учёный, отключаясь насовсем. теперь их сердца и правда в одном ритме. в монотонном, бесконечном ритме смерти.