Их заменили

      Не сверкали заголовки газет, не шептались старики во дворах, но каждому была известна участь попавшего под проклятие богов рода. Кто не удержал любопытства, кто противился закону бытия, кто постарался выйти за пределы человеческого сознания, за возможности людей. Они поплатились верой, силой, телами. Их жизнь трескалась, как и кожа, по трещинам на которых проходили синие сгустки проклятия, медленно выедавшего суть человека…       — Я думал, среди аристократов не принято слоняться по дворам словно вор. — Голос насмешливый, заинтересованный, мягкий.       Солнечные лучи слепят, не дают увидеть лица сидящего на коне человека. Лишь силуэт в темно-синих красках да черный, вороной конь — вот, что видел человек, укутанный в обычную накидку песчаного цвета. Зато вот всаднику было отлично видно крадущегося меж дворов известного в их городе алхимика, принадлежащего одному знатному роду. Ярко-голубые словно сапфиры глаза, светлые волосы, собранные в простой низкий хвост с выбившимися прядками, обрамляющими поистине аристократично-бледное лицо и тонкие сжатые губы. Это действительно был затерявшийся на просторах города алхимик.       — Не знал, что гвардейцы сейчас суют свой нос, куда не надо. — пушистые черные ресницы особо сильно выделяли взгляд прищуренных глаз. — И все же, господин алхимик, позвольте сопроводить вас до вашего рода. — гвардеец не слезал с коня, легонько похлопывал его по шее, и сидел так расслабленно, словно не чувствовал переживания животного.       — Значит, уже… — единственное, что разобрал человек, прежде чем в дымке разбитого зелья исчез сбежавший и приговоренный к казни мужчина.       Гвардеец хмыкнул, замечая, как мелькнула тень в сторону крыш. Хорош работник. Конь нервно топтался на месте, чем привлекал внимание случайных прохожих. Льдистые глаза сверкнули на собравшихся зевак и тут же смягчились. На лице расползлась довольная улыбка.       — Нашли что-то интересное? — пока в голове мужчина перебирал варианты действий, внешне он старался обратить толпу назад в город, заинтересовать их рассказами и слухами о ближайших событиях.       — Тебя не было с самого утра.       — Были причины. — в темно-синие волосы зарывается рука, откидывает отросшие пряди назад, открывая вид на загорелую, почти бронзовую кожу и уставший, не таящийся взгляд серых глаз.       Внутри пахло домом, если бы для него он еще им был. Внутри было почти безопасно, если бы не алый тяжелый взгляд наследника. Внутри было тепло, как в детстве, если бы не горячая, почти удушающая атмосфера горя.       — Дилюк, ты ведь знаешь: я не причастен, — Кэйа падает на кресло рядом, удерживает взгляд, — и он тоже.       Молчание. А в нем столько всего. Отец умер от отравления. От яда, распространённого в одном древнем роду, давно потерявшем свою силу и хоть каких-то наследников. По крайней мере так думали до сегодняшнего дня.       — И стоило ли мне раскрываться? — вопрос больше самому себе. — Я не алхимик, брат. У меня другие задачи. — лицо хмурится, тело напрягается, и Кэйа добавляет скоро.       — Были. Давно уже не слышно хоть кого-то из моего рода.       Дилюк выдыхает, сжимает до боли в руках кулаки. Сейчас действительно не время споров. Тяжелое пальто опадает на кресло, белая рубашка сейчас как никогда контрастирует с этой огненной копной волос, собранной в высокий хвост. Кэйа поймал себя на мысли, что все случилось слишком быстро и непонятно. Слишком много факторов, указывающих на причастность их рода к смерти члена совета.       — Это не мог быть он, Дилюк. Кто угодно, но не Альбедо.       — Хорошо. — мужчина впервые сам наливает вино в бокал и делает глоток. — Если ты найдешь его, то я поверю. — голос, не терпящий хоть каких-то поблажек. Их не будет. Не после случившегося.       Альбедо смотрел, как горит его дом, как выходит из него фигура человека, так похожего на него самого. Близнец. Алхимик усмехается и скрывается между деревьев, уходя глубже в лес. Жаль, что все случилось именно так. На их место встали новые фигуры. Их пришлось заменить. Особняк Рагнвиндров выступает из леса так же внезапно, как и исчезает из него, открывая вид на пустующие сегодня виноградники. На земле лежат листовки из газеты. Альбедо вчитывается и хмурится. Он зашел далеко.       «Сегодня ровно в полдень совершенно убийство члена совета, Мастера Крепуса Рагнвиндра. Мы сожалеем об утрате такого великого человека и надеемся, что алхимик, создавший запретное зелье, понесет соответствующее наказание»       Слишком мало строк, слишком мало информации. Будто бы за всеми этими действиями старались проследить, старались их сгладить. До Альбедо доносится свист и со второго этажа прыгает человек. Кэйа безрассуден. Льняная рубашка, простые штаны и сапоги до колен.       — Что скажешь на этот раз, Альбедо? — глаза непривычно серьезные, холодные, выжигающие внутри все попытки оправдаться. Но это и не требуется, не сейчас, когда на них уже вышли.       — Короли сделали свой ход. — алхимик едва улыбается, смотрит почти потухшим взглядом за спину наследника, где скорбит названный брат. — И от нас постараются избавится. Близнец.       — Есть кто-то еще? — Кэйа не слышал ни о каком близнеце алхимика, но мало ли, какие тайны скрывал его друг.       — Пока не знаю. — Альбедо складывает лист газеты и вздыхает едва слышимо. — Я сожалею, что не смог ничем помочь.       Он отводит взгляд голубых глаз, и едва ли замечает, как дернулся от этих слов Кэйа. Уходит в сторону леса и пытается сказать что-либо на прощание.       — Ты бы и не смог. Не тогда, когда отсутствовал в городе неделю. — они оба усмехаются: действующий магистр ордена самостоятельно направила его на миссию, с которой он вернулся только сегодня. — Однако твой близнец удивительно не похож на тебя. Я его поймаю, Альбедо.       Тучи медленно поглощают небо, начинают падать первые капли дождя и Кэйа вздрагивает от холода, не уходит, пытается запомнить черты друга такими в последний раз.       — Когда-то это должно было начаться. — замечает алхимик и улыбается. — Но и мы не останемся в стороне?       — Нет. — мужчина приподнимает уголок губ и разворачивается к дому, где замечает алую тень. — Иди уже. Я обещал найти «тебя».       Оба хмыкают. Альбедо в последний раз кидает взгляд на когда-то дружелюбный к ним дом древней семьи и скрывается в лесу, теряется среди ветвей пушистых деревьев, пока тяжелые болезненные капли дождя бьют неподвижную фигуру, смотрящую в небо, шепчущую песнь рода, заклинающего всякого, кто покусился на ставших родными людей, заплатить кровью за свои действия.       Дилюк смотрит через окно, как Кэйа общается с Альбедо, как они едва улыбаются, как в сапфировых глазах отражается боль и обреченность. Он с раздражением пытается завести в дом будто бы потерявшего разум брата, пытается отогреть его, загоняя в горячую воду, но натыкается лишь на пустой взгляд с почерневшими белками. Где раньше сверкали льдистые серебряные капли, сейчас грозовой синевой отражалась пустота в душе.       — Кэйа, — терять еще одного члена семьи — непростительная слабость, — Кэйа, очнись!       Дилюк нервничает, трясет человека, льет на него холодную воду и долго-долго всматривается в бездну почерневших глаз.       Кэйа шепчет. Уходит его сознание вслед за песней народа. Уходит память, растворяясь в болезненных ударах дождя. Уходит душа, окунаясь в холодную горечь пепла их мира. Как легко все разрушить. Как противно от собственной слабости.       Он ловит моменты из жизни до прихода в Мондштат. Маленьким его укладывает мать, рассказывающая о миссии, о свете в человеческом мире, о бесконечной любви и тоске по ней. Кэйа видит, как скатывает по щеке слеза, что мгновением меняется на блестящий камень. Мальчик видит, как руки матери трескаются, как эти разломы в теле заполняются синей субстанцией. Ребенок чувствует на себе холод каменеющей кожи. Дрожит и старается не показывать этого, старается не пугаться, но все же его выдают и едва осознанный взгляд, и эмоции. Мать выдыхает и целует на прощание дитя. Еще одна секунда потерянного времени. Их роду не устоять перед проклятием.       Кэйа видит и панику людей, и восторги от создания человека. Наконец-то алхимики сделали прорыв. За что и поплатились ускоряющимся разрушением.       Кэйа ловит воспоминание о встрече по ту сторону их рода. Впервые тянется к незнакомому человеку, улыбается нервно, пугливо. Его затаскивают в дом, окутывают всей возможной любовью. Но мальчику мало, мальчику много. Он не привык к таким горячем эмоциям. Он жаждет холодных прикосновений и едва ли живых глаз. Он тихо шепчет по ночам истории матери и живет ради цели.       Кэйа видит сапфировые глаза «человека». И впервые ему приходит мысль, что тепло — это что-то хорошее. Он откидывает идеи рода, откидывает надежды и отдается этому теплу. Купается в нем.       — Да очнись ты, идиот! — Дилюк не выдерживает. Пять долгих минут брат не реагирует ни на что. Пять долгих минут он пытается согреть медленно разрушающееся тело.       — Не думал, что услышу от тебя брань когда-нибудь вновь, Дилюк. — голос сиплый, горло першит. Холод сильнее сжимает в тиски. — Прости.       Кэйа виноват. Вновь. Потерялся в эмоциях. Заблудился в осколках своих воспоминаниях.       — Я рад. — мужчина отходит в сторону, оставляя его одного. — И я верю.       Чернота из глаза не проходит, сильнее заполняя все, оставляя лишь светящуюся грозовым небом радужку. По лицу проходят первые трещины, и Кэйа усмехается, осознавая целиком и полностью: их заменили.