Дневник Джейса Талиса

Виктор, словно, выныривает из воды, когда по ушам бьёт навязчивое тиканье часов. Голова раскалывается, а всё тело ломит от ноющих, пульсирующих болей, грудь неровно вздымается, и хочется сесть или перевернуться на бок, чтобы не чувствовать этого ужасного груза на рёбрах. Вот только он знает, что избавиться от этого груза нереально: он просыпается и засыпает с ним уже минимум около полугода, и с каждым днём его вес увеличивается, строго пропорционально болезни, что сжирает изнутри. Знал ли он о ней? Почти знал, скорее, очень активно догадывался. Трудно не заподозрить, раза два в день кашляя кровью в платок; трудно не знать, глядя в зеркало на калеку, чей вид стал болезненнее положенного; трудно не догадываться, если лёгкие не выдерживают обычный объём воздуха. Трудно не знать, если сердце начинает биться чаще совсем не от чувств, а когда ты просто ускоряешь шаг. Виктор тихо кашляет, постепенно возвращая себе тактильные ощущения: трубки в носу неудобно щекотят, к рукам прикреплены медицинский устройства, что функционировали бы лучше, работай они на хекстеке. Жёсткая ткань одеяла, бледные стены и вид на ночной город за окном. Он в больнице. А рядом… Его напарник, нет, друг, сгорбившись, сидел на стуле, что-то строча в потрёпанной книжке с тёмно-зелёной обложкой: только посмотрев на него, Виктор различил за тиканьем часов шуршание карандаша. Вид у него был очень напряжённый, даже, можно сказать, тревожный — последний раз Виктор видел его таким, когда он первый раз предстал перед советом. Конечно, он знал, почему у него такой вид, и с секунду думал, стоит ли вообще подавать признаки жизни и хочет ли он того, что его ждёт после. Но Виктор был слишком иррационально рад и не рад тому, кто сидел рядом с ним, чтобы промолчать. Он устало закрыл глаза: всё же, ещё минутку. Ведь Джейс не уйдёт за минуту? Просто хотелось чуть оттянуть момент… Когда он вновь проснулся, ему показалось, что прошло около получаса. Приоткрыв ещё более свинцовые веки и с трудом повернув голову, Виктор вновь застал своего друга, сидящим в той же позе, на том же месте. На этот раз без книжки. —Джейс…? — наконец нарушает тишину он тихим голосом. —Виктор! — воскликнул тот в ответ, вскидывая голову. Показалось, что он отреагировал на миллисекунду раньше, чем Виктор протянул букву «с» в его имени. — Врачи… они сказали, что ты… Они столкнулись взглядами, хотя Виктор совсем не хотел бы этого сейчас. Отчаянье, страх, и щемящая, почти горячая нежность — такой ядерной смеси Виктор не видел в зелёно-карих глазах ни разу до этого. Сердце, что лениво билось о тонкие стенки грудной клетки спросонья, пустило мощную волну по телу до самых кончиков пальцев. Джейс первый разорвал зрительный контакт, обречённо опустив взгляд, за что Виктор был ему благодарен. Он тяжело вздохнул, откинув голову на подушку. —Сколько времени у меня осталось? Сначала ответом служило долгое, неподъёмное молчание, доносились лишь тиканье часов и, ставшее громче, дыхание Джейса. Виктор даже подумал, что тот и вовсе не собирается отвечать, чего и, не особо требовал: он не знал, что испытывает по этому поводу в данную секунду, и чего вообще хотел бы сейчас. Чтобы Джейс ушёл? Чтобы Джейс остался? Чтобы никто на свете не знал, что ему грозит, или же узнали все и побыли рядом с ним? Хотя, скорее, это касалось бы только Джейса. Виктор устало прикрыл глаза. До этого момента он был уверен в том, что правильно делал, что молчал, однако он не из тех, кто будет строить из себя героя: ему, как и всем, хотелось простого человеческого сочувствия и близости что ли. В пределах разумного, конечно. —М-мало… — наконец нарушил, казалось бы, уже устаканившуюся тишину сдавленный голос, сопровождающийся едва различимым, дрожащим предыханием. Виктор удивлённо открыл глаза и развернулся. — Очень, очень мало… По анализам — не больше полугода… я не… ты… Джейс плакал. Как бы низко он не опускал голову, чтобы это скрыть, но его тело такое же честное, как и он сам: широкие плечи едва заметно тряслись, а руки сжимали друг друга до белых пятен. Джейс, который всегда искал лучшее, сдавался лишь один раз на памяти Виктора, оплот позитива и энергии, что так стремительно летел вверх, нарушая законы физики из одной лишь гордости, сейчас был разбит — разбит из-за него. Снова. Он почувствовал себя таким… ужасным. Отвратительным. Жалким вандалом, что в секунду испортил нечто прекрасное — почему-то такие сравнения пришли Виктору в голову. Словно он закрасил грязью произведение искусства. В груди стало так жарко и больно, и что-то подсказывало, что сейчас это уже не болезнь. —Прости… — вырвалось наружу первое, что пришло в голову. Виктор сжал челюсть, схватившись рукой за больничную одежду в области груди. Джейс недоумённо поднял голову: в свете лампы блеснули тонкие дорожки слёз, что он быстро стёр ладонью. —За что? Виктор помолчал. —За то, что не сказал раньше. —Так ты всё-таки знал? —Я догадывался. — неуверенно дёрнув плечом ответил Виктор, уперевшись ладонями о кровать, чтобы принять полусидячее положение. — Но я не хотел, чтобы ты знал. Джейс вопросительно нахмурился. —Это помешало бы делу. — пояснил Виктор, опустив взгляд. — Нашему делу… —И? — с вызовом перебил его Джейс. — Ты… ты считаешь, хекстек важнее того, что ты умираешь? Ты правда так считаешь, Виктор? —Я так считал. И я не знал, что умираю, я лишь предполагал это. Джейс ошалело смотрел на Виктора: казалось, он испытывает такой букет различных эмоций, что его решимости не хватает ни на одно из действий, что он мог бы или хотел предпринять в этой ситуации. Поэтому он просто замер на месте. Вновь воцарилась тишина. И никто не спешил нарушить её первым. —И… как ты считаешь сейчас? — наконец подал голос Джейс, шумно сглотнув. Виктор не хотел говорить. Он не считал себя жертвой, и, в принципе, всегда адекватно оценивал свои возможности и их отсутствие: не жалея и не давя на себя попусту. Однако сейчас он и вправду не имел представления о том, что ощущает. Одно он знал наверняка. —Не хочу… умирать. — Он почувствовал жуткую горечь, произнеся это вслух, и с силой сжал губы, словно боялся сказать лишнего. — Я ведь столького не успел сделать — ничего, что имело бы смысл для мира после меня. И даже хекстек… я так надеялся, что успею, что смогу развить его до того момента, как… Виктор глубоко вздохнул, слегка поджав ноги, помогая рукой с правой ногой. —Я не хотел, чтобы ты знал, потому что думал, что если успею сделать достаточно, то не буду жалеть ни о чём. — наконец сформулировал он, всё же посмотрев на собеседника. — И я не хотел, чтобы ты жалел… Не хотел, чтобы то, что мы создали, было обесценено из-за… Джейс покачал головой, вновь сталкиваясь с Виктором взглядом: на этот раз смотреть в его глаза было куда больнее, потому что ко всему прочему теперь в них был ещё и гнев. —Я бы… мог разделить это с тобой. — уверено произнёс Джейс, шмыгая носом, и сжав кулаки. — Мы бы могли вместе начать работать над этим с хекстеком раньше, мы бы могли тогда…! Он сам себя прервал, с силой закусив кулак и зажмурившись — Виктор тоже почувствовал, что тот на грани, чтобы наговорить лишнего. Джейс резко подорвался со своего места, и, на секунду, лениво бьющееся сердце и вовсе замерло — Виктор подумал, что сейчас Джейс уйдёт. Что он оставит его здесь, в этой безжизненной комнате в больнице, наедине с поджидающей смертью и невыносимой пыткой одиночества. Он чертовски испугался, что Джейс его бросит. Но вместо этого тот сел на край кровати и, как-то, отчаянно вцепился в плечо Виктора, уткнувшись лицом в изгиб шеи, чуть ли не касаясь губами ключиц. Его губы были очень тёплыми, а слёзы ощущались почти горячими на голой коже. Этот жест был таким интимным, до одури нежным. Настолько, что в секунду у Виктора появилось желание разрыдаться рядом с Джейсом, как маленький ребёнок, цепляясь за его руки и плечи, как за последнее, что может удержать его сейчас на плаву. Виктор не хотел этого, так сильно не хотел, чтобы Джейс знал, чтобы он волновался и делал что-то ради него, но так одновременно пылко и очевидно этого желал, что не смог позволить себе не насладиться этим внезапным порывом Джейса к близости. Он очень давно так его не касался. Виктор осторожно положил свою руку сверху, тоже касаясь чужого плеча, что, такое сильное и надёжное, подрагивало под его пальцами. —Я так… чертовски испугался, когда нашёл тебя в лаборатории. — тихо произнёс Джейс Виктору в ключицы, плотнее прижимаясь. — Ты лежал на полу, на столе была кровь, а хекстек искрился, словно звезда, что вот-вот взорвётся… Я тряс тебя, пытался привести в чувство, я звал тебя, но ты почти не дышал, и я понёс тебя в больницу… я боялся, что навсегда… потеряю тебя. Я никогда, никогда не испытывал… такого ужаса, как сегодня… Он вздохнул, чуть изменив положение головы, и Виктор развернулся к нему, прислонившись щекой к его волосам: сердце ухало в висках, в шее, в запястьях, и прямо под локтем Джейса. Его посетила мысль, ужасная мысль, непристойная, из того числа мыслей Виктора, которые он не позволяет себе «думать», но сейчас все границы были стёрты временем, что у него осталось… Ради того, чтобы Джейс вот так искренно плакал на его плече стоило умирать. —А ещё… я виноват. — вновь подал голос Джейс, прерывая его размышления.— Я ужасно виноват перед тобой, я такой идиот… —Почему же? —Я ведь видел тебя, Виктор. Каждый день видел, и вообще… когда тебе становилось плохо, я видел кровь на столах и платках, я видел кровь на твоём лице, я слышал твой кашель изо дня в день… я видел твоё лицо, как ты увядаешь. И я ничего, ничего не предпринял, не спросил, хотя должен был… — Джейс зажмурился, давя в себе слёзы. — Увлёкшись своей обидой, гордостью и этими… жалкими манипуляциями в совете, я ни разу не был к тебе внимателен, когда это было необходимо! А ведь ты куда важнее… всего… этого. Виктор так ужасно не хотел, чтобы Джейс чувствовал хоть какую-то свою вину в том, что с ним происходит, но он даже не успел пожалеть об этом: это будет самой наглой ложью себе, если он скажет, что приятная, вязкая дрожь не прошлась по его телу от этих слов. —Но ведь я сам… — тихо начал Виктор. —Я знаю, что ты хочешь сказать, и ты не прав. Не полностью. Джейс в секунду отстранился, и они долго смотрели друг другу в глаза, боясь что-то сказать: их слишком многое связывает, чтобы слова подобрать было так просто. —Мы тебя вылечим, Виктор. Я обещаю тебе, я даю тебе слово, да хоть тысячи слов… — Джейс прерывисто вздохнул, опустив взгляд, и тут же снова поднял его. Он осторожно приблизил своё лицо, словно прося на что-то разрешения, а, после, чувственно уткнулся лбом в лоб Виктора. — Мы преобразуем хекстек, мы будем вместе искать… время у нас ещё есть… Виктор закрыл глаза, и его ресницы трепетно подрагивали, не выпуская наружу первую слезу. —Спасибо, Джейс, я не… спасибо… за то, что ты не бросил меня… — его голос предательски сорвался к концу фразы. Секундное молчание показалось таким тяжёлым. —Я никогда бы тебя не бросил. И никогда не брошу. — прошептал Джейс, открывая глаза: его ресницы слиплись от слёз, делая взгляд абсолютно кукольным. — И ты не бросай меня. Пожалуйста… Виктор зажмурился и, не выдержав, вжался в плечо Джейса, пряча то, как искажается лицо от нахлынувших вмиг эмоций. —Я… я сделаю всё возможное, чтобы жить…— так же прошептал Виктор, словно они делятся друг с другом каким-то сокровенным секретом. —Пообещай мне. Виктор поднял голову и открыл рот, чтобы ответить, но в дверь постучали, и жаркое тепло тела мигом пропало с плеча и груди, а сам Джейс быстро встал с места, словно и не сидел на нём: о его присутствии свидетельствовало только мятое одеяло на краю больничной койки. В палату зашла медсестра, и ещё никогда чужой визит не казался Виктору столь неподходящим: даже когда Мэл в своё время застала их с Джейсом, вскрывающих лабораторию Хеймердингера. Джейс стал неловко расхаживать по палате, иногда рассеянно заглядывая в окно, Виктор же внимательно наблюдал за его сменой настроения, формально отвечая на вопросы медсестры по поводу самочувствия. —Лечащий врач так же посоветовал оставить пациента в покое до завтрашнего утра. — как бы между прочим произнесла девушка, меняя капельницу. Отложив использованную на каталку, она развернулась к Джейсу. — Вы можете оставить вашего друга, сенатор Талис, мы обязательно о нём позаботимся. Секундное замешательство, и, после, короткий, волнующий взгляд, который Джейс бросил на Виктора, явно давал понять, что он абсолютно против. Виктор нахмурился: Джейсу и вправду необходимо было отдохнуть. Получается, если он принёс Виктора сюда, он совсем не спал, а Виктор просто побудет здесь, пока ему не станет лучше. Кстати, почему Джейс оказался ночью в лаборатории? Как-то этот вопрос не сразу пришёл Виктору в голову, но он решил задать его после, учитывая то, что Джейс уже открыл рот, чтобы, наверняка, возразить. —Я не думаю, чт… —Джейс. — прервал его Виктор, слабо улыбнувшись, насколько позволяли ему его тело и ситуация. — Я буду в порядке здесь. А тебе бы правда отдохнуть: ты уже достаточно сделал для меня сегодня. Джейс тихо выдохнул и подарил Виктору ответную улыбку, правда, куда более вымученную и неуверенную. Сделав пару шагов, он дежурно положил ему руку на плечо — настолько кардинально по-другому в отличие от того, что было между ними минуту назад. —Я зайду завтра утром. — он быстро убрал руку, стремительно направившись к двери, и, открыв её, приостановился. — Спокойной ночи, Виктор. Отдыхай. Виктор даже не успел ответить, как Джейс тихо закрыл дверь, оставив за собой только шуршащие телодвижения медсестры и странный осадок на душе, словно в лёгкие насыпали пепла. Минуту назад Виктору показалось, что он, словно… счастлив? Словно нет ни этой болезни, ни смерти, ни обещанных десяти лет на развитие хекстека — есть только мечта двух людей и эти люди, что дороги друг другу и преданы своему делу. От этого было очень приятно, так, как было раньше. А сейчас было просто никак. Когда медсестра ушла, так же пожелав Виктору спокойной ночи, из звуков и вовсе осталось только тиканье часов. Виктор понял, что, сколько бы ему не желали, не будет эта ночь «спокойной»: он уже не сможет уснуть, мысли то тут, то там навязчиво шкрябали черепную коробку. Нужно чем-то себя занять, чтобы дожить до утра. Оглядев палату, он убедился, что книг здесь не было — даже какой-нибудь брошюры по хирургии, да что угодно. Комната была стерильна на все сто, и из интересных объектов тут был только Виктор и, пожалуй, вид из окна, что был скрыт с его стороны бордовой шторой. Но без костыля он бы не смог до него добраться, а его здесь, разумеется, нет. Повернув голову к месту, где минуту назад сидел Джейс, взгляд споткнулся о зелёное пятно, что так выделялось на фоне общей пустоты помещения. На тумбочке, рядом с кроватью лежала небольшая книжечка с зелёной обложкой — та, в которую Джейс что-то записывал до пробуждения Виктора. Рядом лежал и карандаш, с затупленным кончиком, что означало, что писал он много, потому что Виктор знал, что его друг терпеть не может не заточенные карандаши, и такие даже не носит с собой. Виктор бережно взял книжку в руки, словно это было нечто безумно хрупкое. На ощупь она была обита кожей, потрёпанной до тканевой основы на уголках и корешке. Больше половины страниц неестественно изгибались, что означало, что они полностью исписаны Джейсом, с его любовью сильно нажимать на ручку во время письма, так, что слова отпечатывались на следующие страницы. Сама книжечка по размеру была чуть больше ладони. Удивительно, что во время изъятия, в хранилище, среди вещей Джейса, Виктор её не видел: на такую бы он точно обратил внимание. Следовательно, Джейс носил её с собой, наверняка во внутреннем кармане пиджака, или, может, держал исключительно у себя дома. Значит, это что-то правда важное. Что-то личное. Особо яркая вспышка волнения пронеслась по телу, когда Виктор провёл пальцем по краю обложки. Было что-то неправильное и варварское даже в том, что он взял её, словно держал в руке ключ от комнаты с огромной надписью «не входить». Всё нутро буквально кричало, что её нельзя открывать: что-то даже подсказывало что, при всей романтичной и мечтательной натуре Джейса, это, наверняка, его дневник, который он просто забыл перед уходом. Это было бы подло, некрасиво со стороны Виктора читать его личные записи. С другой стороны, какое-то запрятанное в глубине души любопытство, которому долго не давали реализоваться, подталкивало открыть, глянуть «хоть одним глазком», что же таится в мыслях Джейса. Что он думает о том, что их окружает? Что он думает о Викторе…? —Что за вздор… — прошептал Виктор в ответ на свои мысли, цепляя пальцем обложку, но не открывая её. Совесть начала мучать его заранее, тем самым утверждая тот факт, что он прочитает. Совсем немного, поверхностно пару страниц, и сразу закроет, если наткнётся на что-то такое, чего не должен был знать — это он себе, со всей ответственностью за неисполнение, постарался пообещать. А нарушать обещания, данные себе не так страшно, как кому-либо другому, так ведь? Приятное, трепетное волнение растеклось по умирающему телу, когда Виктор, всё же, открыл первую страницу. «Запись первая. Меня зовут Джейс Талис, и данная книга — мой дневник. Чувствую себя дураком, когда пишу это, словно в будущем это прочитает кто-то, кому не следовало этого делать, наверно? Возможно, это глупость — вести свой дневник — но я решил, что иногда хотел бы запечатлеть свои мысли и события, происходящие со мной, потому что у меня есть мечта и, какое-то, странное предчувствие, что я буду творить историю. Да! У меня есть мечта сделать нечто прекрасное из того, что мне доступно — знания о хекстеке, так его называют. Я сотворю магию из науки, даже если никто, кроме меня не будет иметь такого доступа к этим самоцветам, что сейчас лежат на моём столе. Вчера я поступил в Академию, и у меня даже появился доступ к лабораториям — именно это событие натолкнуло меня на мысль о первой записи здесь. Я решил даже не ставить дат, потому что, я уверен: любую дату из записей, что будет здесь я буду помнить наизусть. Я верю, что мой путь — правильный. И я не отступлюсь, даже если будет тяжело.» Какое-то странное чувство умиления заставили Виктора расплыться в улыбке. Судя по стилю написания, здесь Джейс ещё совсем юн: столько энтузиазма и веры в светлое будущее, с огромной долей подростковой наивности — что-то в нём не меняется и до сих пор. Как и почерк, кстати говоря: те же вдавленные в бумагу сильной рукой буквы, что, словно, хотят через толщ множества листов оставить свой след. Аккуратно подцепив страницу, Виктор перевернул её: пока здесь нет ничего такого, чего бы он не знал о Джейсе. «Запись вторая. Я изучаю хекстек каждый день, даже когда не успеваю подготовиться в лекциям. Наверно, я должен был бы больше уделять внимания учёбе, ведь для меня оставаться в Академии так же важно, как и изучать хекстек. Но меня не покидает мысль, что я должен действовать быстрее: при одной мысли о том, сколько всего можно будет исправить в нашей жизни при наличии этих открытий, моя голова начинает кипеть и я не могу мыслить рационально. Я слишком взбудоражен! Сегодня мне дали отдельную комнату для исследований, благодаря матери Кейтлин, с которой я познакомился в стенах Академии. Кейтлин милая, умная, из богатой семьи советника — кажется, я ей нравлюсь. И её матери тоже, что мне на руку. Не хочу воспринимать всё, как возможность, но порой я так делаю. Однако, это не всё, что связывает меня с Кейтлин: ей я могу доверить свою тайну. От этого намного легче. И то, она не понимает всего, что я хотел бы поведать. Мне нужен друг. Всем нам нужны близкие.» — А здесь ты однозначно взрослее… — прошептал Виктор, закашлявшись. — Сколько же времени прошло с момента первой записи…? «Запись третья. Я чувствую себя в отчаянии. Сколько бы я ни учил рун, сколько бы ни пытался вспомнить те движения в воздухе, я не могу создать ничего нового — ничего новее того, что мог бы придумать в данную секунду. Порой, мне кажется, что одного меня может не хватать для чего-то великого.» Что-то из этих слов настолько сильно запало Виктору в душу, что он перечитал последнее предложение несколько раз. Он даже не знал, что в слова Джейс способен вкладывать столько чувств — обычно, в словах он был силён больше на трибуне. А здесь это было искренно и камерно. «Запись четыре. Кажется, моё дело начинает продвигаться — наконец-то пишу об этом, отсыпаясь третий день после марафона опытов. Спустя год после последней записи, я усердно работал над хекстеком, и дал себе слово не писать сюда до тех пор, пока не добьюсь чего-либо. Сегодня я смог подобрать нужную комбинацию рун! Я провёл в лаборатории несколько дней на учебных каникулах, совершая различные опыты с камнями, используя разную степень раскрутки и руны— самый сильный результат в левитации дали три комбинации, которые я назвал «основными». Проведя ещё несколько опытов я понял, что им нужен некий «толчок», словно какую-то высшую границу они не способны преодолеть с моим оборудованием, но как обеспечить такую скорость? Моих мощностей не хватит для таких оборотов… Тем не менее, я счастлив. Кажется, мои страдания старания не напрасны. Сегодня, перечитав все свои записи я подумал: это же мой личный дневник, почему я пишу здесь только о хекстеке? Что ж, наверно, я и правда довольно скучный, но в моей жизни больше ничего не происходит глобального, если подумать. Иногда я ссорюсь с матерью, потому что днями не появляюсь дома, иногда ссорюсь с преподавателями, потому что не сдаю всё в срок. Друзья? Друзей у меня появилось не много: по большей части знакомые, что не знают о моей жизни самого главного, а именно того, о чём я пишу здесь. Моим другом я могу считать только Кейтлин, но не знаю, насколько её намерения схожи с моими. Девочки? Ну, ко мне много внимания — тут даже говорить не о чем. Но это не настолько важно, чтобы писать об этом, вернее это будет только отвлекать меня. Я ведь всё равно не смогу рассказать им о хекстеке, не смогу даже, скорее всего, объяснить им, что это такое — а ведь это дело моей жизни. Никто из них не сможет понять меня. Для этого нет времени, а моя жизнь такая маленькая и бессмысленная по сравнению с моей мечтой, что я не вижу смысла о ней писать, понимаете? Хотя, к кому я обращаюсь — вряд ли кому-то будут интересны мои записи даже через тысячи лет. Я думаю, лучше сосредоточиться на втором моём дневнике, в котором научные исследования. Ведь человек такой незначительный без того, что он может дать миру — так что в этих записях нет смысла, как и в других людях, окружающих меня. Запись пять. Всё кончено. Мне казалось, я никогда не напишу этой фразы сюда, а с последней записи вообще считал, что никогда больше не возьмусь за этот дневник, но, похоже, кроме него у меня больше ничего нет. Один несчастный случай, грабёж, что привёл к раскрытию моей деятельности, отчислению из Академии и моей разрушенной мечте. Я ужасно, ужасно подавлен, я не могу смотреть на себя, даже на свои руки: мне больно, мне стыдно, мне до омерзения обидно, что всё, всё-всё, над чем я работал в течении стольких лет в один день просто отобрали. И никогда больше не вернут. Я говорил, что в моей жизни нет ничего важнее хекстека? Сегодня я осознал это в полной мере, ведь, в моей жизни реально больше НИЧЕГО нет. У меня нет мечты, у меня нет других целей, нет других, даже самых малых частей, за которые я мог бы зацепиться. Нет желаний. Я не нашёл понимания в этом мире так же, как хекстек больше никогда не найдёт применения. Даже ассистент Хеймердингера — и тот смотрел на меня свысока, что особо задело меня. Я возненавидел его высокомерный взгляд, словно он лучше меня. Хотя, зачем всё это продолжать писать? В моей ненависти, в моём расстройстве или гневе больше нет смысла. Ни в чём больше нет смысла. Если это найдут после, то единственный, перед кем я чувствую себя виноватым — это моя мама. Прости меня, что я не справился ради тебя. Ради себя. Для меня больше ничего не имеет значения.» Виктор прекрасно помнил тот день, когда он впервые оказался в лаборатории Джейса и познакомился с ним. Изначально, сидя на стуле, пристыженный и абсолютно разбитый, он показался ему амбициозным, но непутёвым молодым учёным, которого вполне резонно можно было жалеть. Однако после его пламенной речи перед советом, никакой жалости у Виктора не было: его так сильно поразил и вдохновил его энтузиазм и созидание, он почувствовал, что перед ним реально невероятный человек, у которого есть такая красивая мечта, о которой Виктор мог «только мечтать». Он увидел в идеях Джейса тот самый трамплин, чтобы на нём прыгнуть выше головы — как он всегда и хотел. Как и Джейс хотел. Виктор проникся сочувствием и уважением к Джейсу тогда. И не мог оставаться в стороне, предполагая, куда в таком состоянии мог направиться Талис. «Запись шесть. Внезапно, я здесь, и я жив. О таком даже писать как-то не по себе. Сегодня сама вселенная спасла меня от глупого поступка, и она, видимо, послала мне того, кого запись назад я особо ненавидел. Его зовут Виктор, тот самый ассистент Хеймердингера, с не по годам сильной хромотой. Сегодня этот человек спас мне жизнь, более того — своей речью он вдохнул жизнь в мою, казалось бы, посмертную деятельность. Явился он ко мне весьма беспардонно, и, честно, я очень сильно разозлился на него, потому что я правда был готов распрощаться с жизнью — для меня это был драматичный момент. И тут он, со своим обвинением меня в эгоизме из-за того, что я подписывал каждую страницу… Он сказал мне довольно интересную фразу: «Когда ты собираешься изменить мир, не спрашивай разрешения для этого». В момент, когда он протянул мне мой браслет, моё сердце настолько сильно билось, что всё моё тело по инерции подрагивало, и я боялся соскользнуть с края, что так хотел сделать минуту назад. Этот дружелюбный жест был, словно, тем, чего мне не хватало — глаза моего нового знакомого горели идеей, которую я так долго таил в себе, как самый большой секрет. Я даже представить себе не мог, насколько легче становится дышать, когда тебя понимают и ваши цели сходятся. Это мой шанс.» Виктор уже не успевал думать между записями: взгляд скользил по строчкам быстрее и намного более жадно, чем раньше, впитывая каждую эмоцию и слово Джейса о тех событиях, в которых фигурировали они оба. «Запись семь. Когда мы парили в воздухе, на секунду мне показалось, что мы, словно, дети — я чувствовал такой распирающий меня восторг от того, что мы сделали! Решительность моего нового коллеги поразила меня — я бы никогда не пошёл на такой риск с раскручиванием самоцвета прямо в лаборатории Хеймердингера — и я был рад, что он не пошёл на поводу моих опасений, иначе мы бы никогда не испытали этого. Я не знаю Виктора, хотя, за короткий промежуток времени нашего взаимодействия успел проникнуться к нему почему-то. Он очень умный и образованный, заядлый экспериментатор — я чувствую, что мы на одной волне. При этом он забавный. Нам дали разрешение на исследования. Мне кажется, настолько счастливым я не чувствовал себя никогда в жизни. Запись восемь. Я стал писать намного чаще. Наверно это потому, что моя жизнь никогда не шла в таком бешеном темпе, и каждый день в ней происходит что-то новое в последнее время. Каждый день мы вместе с Виктором возимся в лаборатории, и я чувствую такой подъём от того, насколько он увлечён моим делом. Моим, которое стало нашим. Его идеи очень свежи, хекстеку однозначно не хватало его взгляда, как бы ни прискорбно это было для моего эго. А ещё он до безумия воодушевлён — настолько, что иногда мне приходится силком вытаскивать его из лаборатории хотя бы пообедать или поспать, я уж не говорю о иных нуждах. Такая увлечённость вызывает у меня восхищение. Сейчас он в сотый раз вытирает доску и начинает писать с начала — он всегда так делает, когда что-то не сходится, чтобы взгляд всегда был «незамутнённым». Его подход настолько отличается от моего, что мы идеально сходимся в работе из-за этого. А ещё он ненавидит не заточенные карандаши, что довольно забавно. Мне вот, честно, всё равно, а ему принципиально. Хотя, ими и вправду удобнее писать.» —Что? — вслух спросил Виктор, перечитав последний абзац. — Я… Разве? Какое-то странное волнующее чувство прокатилось от горла к груди, когда он подумал, что Джейс стал писать заточными карандашами… из-за того, что Виктор их точил. А Виктору всегда казалось, что они просто оба любили это делать. И вообще, сам факт, что Джейс обратил на это внимание… Да и Виктор обращал внимание. На такие… мелочи. «Запись девять. Сегодня я пришёл в лабораторию и застал Виктора спящим полулёжа на столе за новым чертежом, в котором мы пытались огранить камни с помощью трения друг об друга — ведь вчера ночью мы пришли к выводу, что прочнее хекстека только сам хекстек. Виктор сказал, что приберётся без меня и отправил меня спать. Неужели я и вправду поверил, что он уйдёт просто так? Правда, засыпает здесь он впервые, и это довольно мило забавно, как мне кажется. Я постарался как можно аккуратнее его разбудить. Проснулся он очень тяжело, что ещё больше убедило меня в том, что он сильно устал, и я забеспокоился о его здоровье. Я пытался заставить его пойти отдохнуть, но он тут же начал тараторить мне про новый механизм, который мог бы вертеть хекстек в двух плоскостях сразу, и я не смог скрыть своего любопытства ради его здоровья. Похоже, его энтузиазм даже слишком властен надо мной, что вызывает у меня волнующую радость. Днём к нам пришла советница Медарда, и почти весь оставшийся день вертелась с нами в лаборатории, что, однако, меня не особо волновало, но слегка раздражало Виктора, как мне кажется: с кем-то ещё в лаборатории он не мог дать себе волю. Под вечер, правда, он снова начал вяло оседать лицом на стол, и я решил, что нам пора закругляться, чему советница была не так рада, видимо. После я проводил Виктора до его дома (чтобы точно убедиться, что он не вернётся обратно в лабораторию) и мы ещё час обсуждали разные версии, стоя у его двери. Только сейчас я понял, что тогда он был довольно бодр. В любом случае, я очень люблю мне очень нравится слушать его разговаривать с ним. Запись одиннадцать. Нам дали новую лабораторию! Виктор рассказал мне об этом днём, залетая в нашу, ещё тогда маленькую лабораторию с Хеймердингером: оказывается, это он попросил для нас больше пространства. Мы были ужасно рады! Нам и правда было довольно тесно в этой комнате, оборудования становилось всё больше, и нам буквально приходилось на нём сидеть, чтобы уместиться. Сейчас наша лаборатория больше в два раза, почти на самом верхнем этаже Академии, с застеклённым потолком, тройным замком на двери. Стол у нас был больше, но всё ещё один на двоих (что очень меня порадовало). Мы были поражены масштабами и возможностями с такой лабораторией. Виктор сказал мне, что это «новый этап нашего исследования», и я полностью согласен с ним. Мы перенесли все вещи только к вечеру (я настоял, чтобы Виктор расставлял по возможности мелкие вещи, и не трогал ничего тяжёлого), а потом стояли у нашего застеклённого потолка и смотрели на звёзды. Кажется, тогда я приобнял Виктора за плечо, и был удивлён, когда он ответил мне тем же: он редко является инициатором подобного. Мы улыбались, как идиоты. Кажется, я и вправду чувствую что-то новое.» Виктор тихо рассмеялся, разглядывая эту страницу. Это и вправду был очень знаменательный день для их совместной работы: с появлением новой лаборатории, работа с хекстеком пошла куда быстрее, чем раньше. Да и их отношения становились намного ближе с каждым днём плодотворной работы. И изменения их отношений трудно не заметить даже по записям Джейса. Читая их, Виктор, к собственному стыду, почувствовал, что бледное лицо покрывается здоровым румянцем. Он судорожно продолжил читать, лелея в душе чувство щемящей ностальгии. Главное не думать о лишнем. «Запись двенадцать. Такой стыд, что даже записывая это, готов сквозь землю провалиться! Сегодня мы показывали свои наработки Хеймердингеру и другим профессорам Академии для оценки нашей деятельности. Мы представляли нагревательную систему на основе хекстека, с помощью которой можно достигать температуры, превышающей самые жаркие печи в два, а то и в три раза! Я очень сильно нервничал, меня прям трясло, хотя я не мог понять причину: я был уверен в наших с Виктором наработках. Он успокаивал меня перед выходом, гладил хлопал по плечу, а потом… меня стошнило. До сих пор не могу поверить, что меня, двадцати шести летнего парня, вырвало от волнения. Да ещё и перед Виктором! Но всё прошло отлично, хоть Виктор и постоянно подшучивал надо мной, что я «выгляжу так, словно меня только что вырвало»… Ну ладно, это правда смешно.» Виктор еле сдержался, чтобы не засмеяться во весь голос: пришлось даже рукой придержать трубки, чтобы они не вылетели из носа. Он ещё долго припоминал Джейсу этот случай, даже когда тот стал советником. «Запись тринадцать. Сегодня на моё имя и имя Виктора пришло письмо, что мы стали участниками ежегодного конкурса «Выдающихся изобретений»! Поверить не могу! Виктор рассказал мне, что ещё ребёнком сбегал из нижнего города, чтобы побродить по ярмарке во время конкурсов и посмотреть на изобретения. Возможно, мы с ним даже пересекались, потому что я тоже всегда ходил на него в детстве. Думаю, кстати, мы бы подружились, если встретились детьми… В любом случае, я никогда не думал, что буду одним из участников. Этот конкурс предоставляет возможность победителю получить официальное финансирование на воплощение идеи от совета. Сегодня же мы начали думать, что будем представлять: конкурс пройдёт в следующем году, но я уже взволнован. Виктор опять подшутил надо мной: «Если вдруг почувствуешь волнение, ради всего святого, отвернись от чертежей». Шут гороховый Запись четырнадцать. Не знаю, зачем пишу это, но не могу унять своего беспокойства: Виктор стал хуже ходить в последнее время. Он еле опирается на правую ногу, а его трость стала длиннее. Он сказал, что ухудшений не замечает, но мне кажется, он врёт мне. Как бы я хотел знать, что на самом деле он чувствует и думает.» Виктор удивлённо пробежался ещё раз по странице: он даже не подозревал, что Джейс подмечал такие вещи. Да, он задавал вопросы, но Виктору казалось, он делал это вне зависимости от того, что происходило. Выходит, так он проявлял свою чуткость. Это довольно… трогательно. Даже мило. Но даже зная это Виктор не сказал бы Джейсу правду, потому что… Виктор быстро перевернул страницу, не желая развивать для себя эту мысль. «Запись четырнадцать пятнадцать. Я только что вернулся с нашего вечера с Виктором… и я так пьян, вы бы знали! Хотя, к кому я обращаюсь? Наверно, к себе из будущего… Но это было так всело велесо весело! Сегодня же (вернее уже вчера) был День Независимого Совета, а значит сокращённый рабочий день. Виктор на это очень сетовал, и даже назвал этот праздник «бессмысленным», и я солгасен согласен с ним. Если вспомнить историю становления совета, то праздновать насилие, на мой взгляд, странно. Да и в совете одни дураки. Ну, кроме Хеймердингера. И Медарды, но Виктор со мной не солгасен согласен. Не знаю, почему она ему не нравится. Короче говоря, мы пошли в паб «Млечный путь» часов в шесть вечера, перед этим прошлись по набережной, перпндкл перпендикулярно мосту. Мы так много разговаривали обо всём, а я удивлялся, как Виктор согласился пойти со мной: обычно он весь в работе. Но он был довольно радостным, а я, почему-то немного нервничал поначалу. Мы никогда ещё так не собирались только вдвоём после работы, хотя работаем вместе уже три года. Мы пили сидр до четырёх утра, пока паб не закрылся. Виктор такой очаровательный, когда пьян: у него усилился акцент, он много говорил, но так же вкрадчиво и инглигегт итленген интеллигентно, как и всегда. Он очень красиво пьянеет, знаете? Бывают такие люди! И вообще, он довольно красивый. Ему идёт румянец и вот эта его «улыбочка», он чаще улыбается, когда расслаблен. Хотя шутит он всё ещё с серьёзным видом, и эта его способность меня очень смешит. Мы так много говорили, но я не помню, что я плёл, мне было так легко… меня быстро уносит всегда. А ещё Виктор потрепал меня по волосам, когда я чуть не опрокинул бокал. Сказал, что я неуклюжий. Виктор говорил о детстве, о настоящем, о будущем… говорил о людях из Зауна, а я слушал, и мне было очень интересно. А потом мы шли по ночной набережной домой, и там была куча народу: пускали фейерверки, пели песни… мы с Виктором шли очень близко, я придерживал его за талию… он довольно стройный, но трогать его приятно. И всё-таки правда, есть в его образе что-то такое… очень притягательное для меня. Он был так близко, и я видел каждую прядь на его голове и каждую родинку на лице, когда он поворачивался ко мне. А глаза, похожие на янтарь, отражали фейерверки. Все его жесты, запах, голос, сливались воедино с его речью, и я, словно, был полностью поглощён им во всём этом моменте. Мне думать об этом так хорошо и приятно, чёрт… не могу управлять своими мыслями. Я понимаю нашу ассистентку: от такого человека буквально можно сойти с ума.» Виктору легче было признать себя кретином, чем поверить в то, что он читает. Сердце сильно кольнуло где-то в солнечном сплетении и продолжило бить в эту точку из удара в удар, каждый раз задевая что-то очень хрупкое и чувствительное. С каждым прочитанным словом, губы алели, а кончики пальцев теряли способность к осязанию. Он прекрасно помнил этот день, и он правда был невероятным: Виктор впервые видел пьяного Джейса, такого румяного и болтливого, он говорил обо всём, что видит, как ребёнок. А когда замолкал, подпирал подбородок высоким бокалом и неотрывно смотрел, вставляя забавные комментарии. Виктору правда было хорошо в тот день. Настолько хорошо, что даже немного совестно перед самим собой. Но эта запись Джейса… Он просто был пьян. Просто поддался мимолётным эмоциями радости: в такие моменты психика позволяет тебе любить всё и всех вокруг тебя. Виктор в тот день чувствовал то же самое… ну, не прям то же… что-то очень сильно похожее. Однако, эти уговоры не могли объяснить всего прочитанного и тех эмоций, которые захлестнули ослабленное тело. Виктор перелистнул страницу. «Запись шестнадцать. Какой же бред я нёс в прошлой записи… наверно, стоит вырвать эти страницы, мне так ужасно стыдно… надеюсь, я не наговорил Виктору лишнего. Мы увиделись в лаборатории после выходных, и, вроде, ничего не изменилось. Кажется, всё обошлось. И всё же… странное, тяжёлое чувство не покидает меня. Запись семнадцать. Не думал, что буду писать сюда о чём-то подобном: всегда считал эту тему недостойной для записи, и всё же, это ведь, тоже часть меня и моей жизни? Сегодня впервые я посетил… публичный дом. Естественно, не в Зауне — на окраине Пилтовера…» Виктор резко оторвал взгляд от книжки, вскинув его к креслу, где сидел Джейс: не слишком ли далеко он зашёл, читая чужой дневник? Только сейчас он вспомнил, что эту вещь он читает, вообще-то, по сговору с совестью. По правде говоря, ему стоило остановиться намного раньше — по-хорошему вообще, не читать этот дневник вовсе. Но сейчас, самым правильным по отношению к Джейсу будет остановиться хотя бы на этой записи. Или же просто её пропустить. Виктор, специально не глядя вниз, перелистнул страницу на следующую запись. «Запись восемнадцать. Я не записывал сюда несколько месяцев, потому что мы были ужасно завалены работой: до конкурса осталось три месяца, а наша работа всё ещё разваливается по частям. Но написать я хотел не об этом. Мне кажется, я стал замечать это ещё задолго, но пытался убедить себя, что мне кажется. Однако, Виктор правда стал намного больше сидеть, и вставал с места только при крайней необходимости: его походка стала абсолютно болезненно выглядеть, я знаю, что он начал носить корсет по наставлению врача. Мне всегда нравилось в Викторе, как он спокоен к своему недугу, он продолжал оставаться невозмутимым, и никогда не считал себя неполноценным в чём-то. Пару раз наши коллеги из Академии между собой называли его «калека из нижнего города», меня это ужасно раздражало, потому что они смели вслух говорить о слабости человека, в которой он не виноват. Я как-то решил обсудить с Виктором эту тему, и почему он ничего с этим не делает, хотя, естественно, я опасался, потому что очень не хотел его обидеть. Но он, на удивление, в своих ответах был очень мягок со мной. В тот момент я даже почувствовал какое-то особенное отношение к себе, ведь, как ни крути, а иронию по отношению к другим Виктор использовал искусно. Он сказал мне фразу, которую я запомнил почти дословно: «Ты родился полноценным, красивым человеком, единственный и любимый сын — терять что-либо, когда у тебя есть всё, что нужно для успеха очень болезненно. Но я родился калекой, и моё состояние ухудшается всю мою жизнь — если бы я жалел себя каждый раз, когда мне становилось хуже, или когда мне указывали на мою неполноценность, я бы уже умер от отчаяния, наверно». Порой от того, что он говорит, я до сих пор ловлю мурашки по коже — как в тот день, когда он спас меня. К чему я это всё? Сегодня он пришёл без трости. С костылём. Он даже в шутку разозлился на меня, когда я слишком откровенно пялился — я был ошарашен, и, мне кажется, это давило на Виктора намного больше, чем наличие костыля. Я окончательно осознал его высказывание сегодня: мне настолько непривычно что-то терять, что его потери мне сложнее выносить, чем ему самому. В этом наше с Виктором отличие. Этот костыль, по сравнению с его красивыми тросточками был таким обычным — совсем не подстать Виктору. Кстати, у него скоро день рождения — сразу после конкурса. Запись девятнадцать. Не знаю, надо ли это записывать, но, как интересный факт: я долго думал, какими цветами оформить костыль Виктора. Мне пришлось, кстати, уличить момент в лаборатории, чтобы измерить его нынешний костыль. Он, вроде, не заметил, или сделал вид. Сначала я думал о фиолетовых и синих цветах, потому что они ассоциируются у меня с его рассудительностью. Но потом я подумал, что они слишком спокойные для него. Те, кто хорошо его знают, видели его абсолютно неугомонным и требовательным во время работы — мозговой штурм, неконтролируемая энергия — в этом весь Виктор. И его глаза, я ориентировался на них. Янтарные. Ему однозначно подойдёт красный, с золотой окантовкой, при этом я сделаю его без одной боковой балки, чтобы это выглядело изящнее. Только закончив я понял, что это цвета герба Талисов. Словно желание сохранить человека рядом с собой стало вещью в моих руках. Из остатков металла и золотой окантовки я сделал наплечники для своего парадного костюма. О том, что его костыль и мои наплечники сделаны из одного куска металла, и, буквально являются частью друг друга я говорить не стану. Думаю, он посчитает это странным. Это и есть странно.» Виктор откинулся спиной на подушку и закрыл глаза, прислушиваясь к глухим ударам сердца. Ему было ужасно жарко, всё тело горело, то ли от чувств, то ли от стыда за эти чувства — он так сопротивлялся всему этому, что не мог разобрать точно. Он прижал книжку страницами к груди. Зачем он только взялся за неё? С каждым словом он становится всё ненасытнее, и всё сложнее было не озвучивать даже себе самому мысли, которые удавалось столько времени прятать где-то глубоко в сознании. Так смешно, но так по-взрослому не говорить о вещах, о которых вы оба всё знаете. Не лучшее время Виктор выбрал, чтобы подумать об этом. Хотя, это не лучшая жизнь, чтобы думать об этом, ведь он всегда об этом думает. Называет разными словами: друг, партнёр, коллега, брат, близкий человек… да как угодно. Так искусно избегать слов… Честнее быть немым, чем так врать. Виктор вновь приподнялся, нежно обхватывая книгу ладонями, словно держит в руках чужое сердце. Он дочитает до конца. «Запись двадцать. Я так занят работой, что едва успеваю писать в дневник о хекстеке и различных приспособлениях, которые мы создали за последние месяцы — я уж не говорю об этом дневнике. Всё кувырком, в лаборатории раздрай, мы с Виктором носимся по различным представлениям наших изобретений, о нас даже заговорили за пределами Пилтовера! Сегодня к нам заходил Хеймердингер, понаблюдать за нашей работой — он говорит, что того требует его долг, но мне кажется, ему просто нравится к нам приходить. Мы с Виктором как раз тестировали нашу мини-версию телепорта — это изобретение мы собираемся преобразовать в Хексврата, которые существуют пока только на бумаге, и, в теории, смогут в секунду переносить физические тела на огромные расстояния. Эту конструкцию мы собираемся представить на конкурсе — наш шанс продвинуть изобретение, несмотря на недоверие к нам со стороны совета. Вот только оно очень нестабильно из-за того, что мы пока не до конца соизмерили массу переносимых объектов с мощностью, потому в скором порядке пытались составить формулу. Так получилось, что я проводил опыты, а Виктор записывал на доске результаты. Я привык во время работы относится к Виктору внимательно — возможно, это и вправду настолько заметно со стороны. Пару раз в Виктора отлетели шестерёнки, из-за чего я подбегал, чтобы узнать, всё ли в порядке. Потом я и вовсе отошёл, чтобы принести ему стул, хотя он не просил… Я всегда так делал. И не видел в этом ничего странного. В конце дня, когда Виктор выводил на доске окончательную формулу, я стоял рядом с Хеймердингером, и спросил его, как ему наша работа. Он её похвалил, и сказал, что давно не видел такого крепкого союза двух настолько перспективных учёных. «Любая группа или дуэт всегда работает за счёт какой-то своей особенной силы, и ваш случай по истине уникален». Я спросил, в чём же наша сила. И он ответил «в любви». В тот момент мне показалось, что я оглох. А после он сказал то, из-за чего создана эта запись в дневнике: дословно её я не вспомню, лишь в общих чертах. «По отдельности вы довольно талантливы, мой юный друг, но вместе вы поистине гениальны. Видеть и раскрывать друг в друге лучшие стороны, носиться со слабостями друг друга — в литературе это именуют платонической любовью». После он сделал паузу и добавил: «Виктор очень доверяет тебе себя и свою безопасность: я никогда не видел его таким раскрепощённым в работе». Хеймердингер по-отцовски почти улыбался мне (если его приподнятые усы можно назвать улыбкой), а я чувствовал, словно меня лицом макнули в кипяток. Я залился краской, как школьник, меня начало поташнивать. Некстати Виктор обернулся в этот момент, и забеспокоился, почему я такой красный и хорошо ли я себя чувствую. Я сослался на головную боль и вылетел из лаборатории, прежде чем Виктор предложил мне помощь. Мне так стыдно, но я не могу сам от себя убежать, ведь если бы было можно, я бы это сделал. Если Хеймердингер заметил, может, и Виктор что-то подозревает? Как он к этому отнёсся бы? Виктор нашёл меня позже в коридоре, когда я сидел на диване напротив окна, спрятав лицо в ладонях. Я услышал его неровный шаг, а после он слабо окликнул меня. Только подняв голову я увидел, что он принёс мне чай в кружке. А, зная о его ноге, я представляю, как ему это непросто сделать — не все люди на двух рабочих ногах могут нести жидкость в ёмкости, не пролив её. От его заботы мне стало так щемяще хорошо, что я почувствовал себя ещё более жалким. Он спросил, в порядке ли я, и я ответил, что сейчас уже лучше. Я боялся, что он начнёт расспрашивать меня, но он не стал этого делать, за что я ему благодарен — он никогда не пытался лезть мне в душу, пока я сам не захочу этого. Он лишь сказал, уходя: «Не спеши, отдохни здесь, а потом возвращайся: без тебя… мне в лаборатории становится одиноко». Только что я добился очередного признания от своего наставника, но я чувствовал себя неудачником почему-то. Очень одухотворённым неудачником после слов Виктора.» Виктор шумно выдохнул под конец записи. Неуместно и предательски быстро на глаза начали наворачиваться слёзы: он даже не успел осознать тот момент, когда чувства накрыли его с головой, минуя разумные доводы. Одна довольно крупная слезинка капнула на страницу. —Вот чёрт… — шёпотом всхлипнул Виктор, растирая слёзы по лицу. — Я не… что же я наделал… И он говорил вовсе не про мокрое пятно, которое слегка разъело чернила. Он предполагал, о чём будет следующая запись. И ему было не страшно её читать. Но больно было очень. «Запись двадцать один. Последняя. Я не хотел писать об этой ситуац Я даже не знаю, с чего мне начать Мы с Виктором Мне очень плохо. Сегодня я впервые перечитал свой дневник полностью — благо он не очень большой. И в самой первой записи, когда мне было восемнадцать лет, я написал, что не буду ставить дат, потому что запомню каждую дату важного для меня события. Сначала я и правда помнил. Помнил, когда попал в Академию, когда первый раз успешно провёл эксперимент и первый раз отчаялся, когда у меня отняли всё и когда всё вернули. Помню, когда познакомился с Виктором. А потом всё. Записи смазались в своих событиях, я уже не помню тех дат, когда Виктор уснул в лаборатории, или когда мы представляли наши изобретения, или когда я волновался за Виктора… и всё, всё о нём. Я даже не заметил, как абстрактная, великая мечта в моём дневнике сменилась реальным именем реального человека. Я сегодня, мне кажется, впервые откровенен с собой на все сто процентов. И я не зачеркну ни единой строчки или слова, даже если посчитаю это глупым: это будет моя последняя запись, и она будет очень и очень длинная. Я хочу рассказать всё, будто собираюсь написать книгу про тот самый день. Но я начну сначала. Вчера был конкурс «Выдающихся изобретений», к которому мы так долго готовились. Последние недели мы вообще не вылезали из лаборатории, дни начали сливаться в одну бесконечную линию. Мне кажется, я даже не успевал ничего ощущать. Наша мини-версия Хексврат всё ещё не была готова до конца, а нам предстояло показать её в различных состояниях для большей наглядности — я ужасно нервничал, просто адски. И самым ужасным было ожидание, так как ярмарка начиналась в час дня, а сам показ и церемония в шесть вечера. На центральной площади ещё за два дня стали выставлять декорации и оборудовать сцену, потому что на этот конкурс приходят посмотреть все жители Пилтовера. Все. От нервов у меня дрожали руки, и инструменты выскальзывали из пальцев. Мы пытались предугадать, какие запросы нам будут выдвигать во время самого выступления и учесть все нюансы, но, порой, опыт мог дать осечку и какая-либо деталь да вылетала. Случись такое на сцене — это означало бы провал. Когда я оборонил ключ себе на ногу и громко выругался, Виктор спокойно предложил мне передохнуть. Я ужасно злился на себя и свою слабость, я считал, что заслуживаю гнева в свою сторону. Но Виктор придвинул мне стул, а сам облокотился на столешницу, отставив костыль в сторону и скрестив руки. Я буквально рухнул на стул и начал извиняться за своё состояние: в последнее время я довольно часто это делал, потому что был регулярно не в духе. Когда я на нервах, я могу и наговорить какой-то чуши, и постоянно ругаться. Виктор терпел меня таким не первую неделю, иногда мы даже ссорились, и я просто не мог себе этого простить. Я был ему благодарен, потому что он всегда был спокоен со мной. Он тогда ответил мне: «Ты никогда не винил меня за то, что я не могу долго стоять, или иду от стола до доски слишком медленно. Вот и я не собираюсь винить тебя за то, над чем ты не властен, Джейс.» До сих пор я удивляюсь, как могу забыть, какой сегодня день недели, но наизусть помнить то, что он говорит. Он был прав, но я всё равно не мог избавиться от раздражения по отношению к себе. А потом он… потрепал меня по волосам. Я тогда поднял на него взгляд и невольно подставил голову под его руку — его движения успокаивали меня. Он иногда подбадривал меня касаниями, но так он никогда ещё не делал. Я увидел, как он удивлённо приподнял брови, а потом неловко отвёл взгляд и сказал, что нам пора идти. От его смущения у меня в животе, словно, задвигались шестерёнки. Когда мы вышли на уличную ярмарку, я почувствовал себя в своей тарелке: находится в обществе большого количества людей мне куда комфортнее, чем с кем-то один на один. Пока мы везли на каталке нашу миниатюру телепорта, нам задавали вопросы, больше, конечно, обращаясь ко мне: Виктор шёл сзади, пытаясь сделать вид, что он вообще ни при чём. Он всегда не любил внимание к себе, потому я охотно забирал инициативу говорить прилюдно, правда, порой мне было обидно, что все лавры достаются только мне. Но заставлять его что-то сделать с этим я не собирался и не собираюсь. Зайдя за кулисы, мы столкнулись с толпой учёных. Естественно, на нас все смотрели, будто мы варвары из Зауна. Как назло, мы ещё и выступали последними, и нам пришлось больше часа сидеть за кулисами в атмосфере ненависти. Поэтому мы вновь начали разговаривать. Я спросил Виктора, пойдёт ли он на вечер со всей знатью в доме Кирамманов сразу после конкурса — он ответил, что, естественно, не очень бы этого хотел, и спросил, пойду ли я. Я ответил утвердительно, сказав, что было бы здорово, если бы он пошёл со мной, на что он усмехнулся и выдал, что в таком случае, пойдёт, если мы победим. И, чёрт, в тот момент мои личные ставки повышались в разы, но работать ради того, чтобы Виктор сходил со мной намного проще, чем для финансирования Хексврат. И, значит, я не зря ещё вчера притащил в дом Кейтлин его новый костыль, чтобы подарить его. Надо было только победить. С этой мыслью я вышел на сцену, когда нас обьявили, и мне казалось, словно мне бьют молотком по груди, я ужасно боялся, но не успевал ни о чём думать. Когда я начал рассказ, я звучал довольно уверенно, но всё внутри меня трескалось по швам, однако, тогда боковым зрением я поймал взгляд Виктора, и… Чёрт, я готов поспорить, он смотрел на меня с гордостью. Мы смотрели друг на друга, и у меня перед глазами проносилось всё, что было запечатлено и здесь: как мы встретились, как мы работали, сколько всего мы успели сделать за не столь уж и длительное время. Это наше творение, которое мы сделали своими руками. Как же меня зарядило это осознание! Мы гордились друг другом априори, и пусть всё вдруг пойдёт не по плану, пусть мы не победим — мы проделали такую работу, которую никто из учёных не мог себе и представить. Видя то, как Виктор доверительно кивнул мне с мягкой улыбкой тогда, я почувствовал, что я уже победил. Когда дошло до демонстрации, мы, как фокусники, искусно крутили гайки в моменте, с ощущением, что вот-вот всё развалится на куски. Но мы справились. Мы выступили идеально. До момента объявления результатов мы даже не разговаривали: просто дышали в такт друг другу, наблюдая через щель в шторах за обсуждениями жюри. Иногда мы поглядывали друг на друга, и я испытывал то же чувство невероятного восторга, когда мы впервые запустили хекстек в лаборатории Хеймердингера. Словно что-то необъяснимо волшебное витает в воздухе… Стоит ли говорить, что мы стали победителями? Тогда мне казалось, ещё немного, и я зарыдаю от счастья. Это значило, что Хексврата установят в Пилтовере. Наше изобретение. Наше с Виктором изобретение, над которым мы трудились в течении не одного года. Я готов заплакать даже сейчас, когда пишу это, но, пока не время. Я буквально сорвался с места, чтобы вылететь на сцену, но в последнюю секунду обернулся на Виктора: мы так счастливо улыбались друг другу, как никогда ранее, свет от сцены отражался в наших глазах, всё вокруг, словно, замедлялось и теряло цвет и звук. Я протянул ему руку. И он не задумываясь, как мне кажется, ухватился за неё — так мы вышли на сцену. Моя ладонь была ледяной по сравнению с его, и она грела меня по пути к кубку, что мне нам вручили. Я взял его и поднял над головой, сжимая ладонь Виктора другой рукой так крепко, будто я держу его над обрывом за эту руку. И он так же сжимал мою. Нам все аплодировали, отовсюду нам в лица были направлены вспышки. А Виктор, наклонившись ко мне сказал, что меня даже не вырвало от волнения. Через часа полтора после этого мы уже были в доме Кирамманов, в главном зале. Так называемый «вечер» растянулся на несколько этажей, здесь была и приезжая знать, и уже знакомые нам лица, всем на подносах разносили шампанское, играла живая музыка. Меня тут же ухватили советники (хотя, не буду лукавить, я чувствовал себя на коне в их обществе) и мы обсуждали реализацию Хексврат на самом верху нашей собственной, отдельной лаборатории по изучению хекстека — я пытался продвинуть эту идею. Советница Медарда горячо поздравляла меня с победой, и впервые предложила мне называть её Мэл. Она всегда казалась мне обольстительной, сегодня она была особенно настойчива — я почти повёлся, если бы не вспомнил о том, где сейчас находится Виктор, которого я на тот момент видел буквально секунду назад. Я искал его в зале, но потом понял, куда он, как истинный ценитель тишины, мог пойти, и, взяв два бокала шампанского, пошёл на ближайший балкон, где он стоял один, оперевшись на ограждения. Я окликнул его, протягивая бокал на ходу, и он усмехнулся, беря его свободной рукой. Моё сердце бешено билось. Я был ужасно рад высшему обществу, и я честно признаю, что мне было легко пристраститься к этой роскоши, но это никогда не сможет заменить мне общества Виктора. Оно было слишком особенным. Нет, я всё же напишу: оно было слишком особенным для меня. «Как продвигаются твои деловые предложения?» — спросил Виктор тогда. Я рассказал ему всё в подробностях, а он внимательно слушал меня, следя глазами за моими движениями. Он поздравил меня с успешными переговорами, и, кивнув в зал, произнёс: «Тебе идёт быть там: ты хорошо смотришься». Я возразил, что ему тоже бы подошло, но он покачал головой и ничего не ответил. Мы чокнулись за нашу победу и за хекстек. Потом я сходил ещё за бокалами в зал и вернулся. Потом ещё и ещё. Мне было так приятно на душе от того, что мы просто стояли и разговаривали: обсуждали людей и изобретения, которые видели сегодня, говорили про то, какая особенно звёздная сегодня ночь. Оказалось, Виктор очень много знает о созвездиях, а я, всё это время находясь рядом с ним, не знал такого, казалось бы, мелкого, но очень важного факта. Я даже угадал, где Полярная звезда и он меня похвалил… Я столько слов могу придумать сейчас, красиво расписать, наверно, что я чувствовал, но куда правдивее будет просто сказать, что в тот момент я был счастлив. Клянусь, мне буквально казалось, будто я медленно схожу с ума. Когда пробила полночь, я принёс ещё бокалы, и Виктор предложил тост за науку, но я сказал, что мы будем пить за самого гениального и прекрасного учёного Пилтовера. И поздравил его с днём рождения. Он был очень удивлён, и явно не ожидал от меня такого — даже учитывая то время, что мы проводили вместе последние года, мы поздравляли друг друга мимолётно. Я сказал ему, что у меня есть для него подарок, что окончательно выбило Виктора из колеи: он два раза переспросил, а, после, замолчал, растеряно бегая взглядом по моей фигуре, явно не зная, как реагировать. Мы оба почувствовали себя как-то неловко, но я, естественно, должен был довести это дело до конца. Сказал, что подарок находится на втором этаже в комнате для посетителей, и заверил, что сейчас вернусь с ним, но Виктор выказал желание пойти вместе со мной. Не знаю, почему он так захотел, но я вообще ни о чём не мог думать в тот момент, мне казалось, что от стука сердца я не слышал своих мыслей. Я нервничал, чёрт возьми, больше, чем перед конкурсом. Я помню всё это так отчётливо, как, если бы видел всё это снова и снова каждый раз, как закрываю глаза. Мы поднимались в полной тишине, и чем дальше шли, тем более удалялись от нас голоса и музыка из главного зала — по коридорам раздавались только наши неровные шаги. Зайдя в комнату, я придержал Виктору дверь, а, после, зачем-то, закрыл её — Виктор смотрел на меня всё ещё растеряно, но, на этот раз, очень внимательно, словно хотел уловить каждое мгновение. Я залез в шкаф и достал оттуда костыль. Я не стал его никак упаковывать, поэтому просто подошёл к Виктору и вручил его ему, положив горизонтально на свои ладони, чтобы он мог разглядеть. Мои руки вновь подрагивали, и я даже боялся уронить своё творение. Виктор молча смотрел на вещь в моих руках, а, после, отставив в сторону собственный костыль, взял мой обеими руками. Затем он поднял на меня ошарашенный взгляд, и… Его глаза влажно блестели. «Ты сам его сделал?» — тихо спросил он тогда. У меня в горле пересохло и я смог только слишком активно закивать, мои губы сами собой натягивались в улыбку, и у меня не получалось её сдержать. «Он довольно ощутимо тяжёлый. И удобный.» Он говорил очень тихо, отчего согласные буквы в его речи выделялись особенно очаровательно. Виктор обхватил костыль рукой и поставил его на пол, слегка оперевшись всем весом. Он провёл ладонью по ручке, глядя вниз. «Красивый. И цвета мне нравятся, хоть и, немного, не в моём стиле — кажется, они мне что-то напоминают.» Виктор поднял взгляд на меня, а, после, опустил его на мои наплечники, немного озорно улыбнувшись. Мой взгляд заметался по комнате, мне показалось, ещё немного, и я буквально упаду в обморок от перегрева, мне было так ужасно стыдно, потому что я не думал, что это настолько заметно, и Виктор поймёт. Мне не хватило смелости ничего сказать, я просто начал перебирать все доступные мне звуки неловкости. Всё, чего я хотел, это приблизиться к Виктору. Или же убежать от него. Виктор сделал шаг вперёд с новым костылём, подойдя ко мне почти вплотную. Я невольно посмотрел на него и его бледная кожа была розоватого оттенка, а сам он, словно, был решителен и напуган одновременно. Он чуть поднял голову. «Я никогда не получал таких подарков. И никто никогда… я…». Он сделал паузу. «Это замечательный подарок, Джейс.» Я не выдержал первым: его взгляда, словно, затуманенного, приоткрытых губ, я очень, очень хотел… И я поцеловал его…» Виктор шумно втянул носом воздух: оказалось, всё это время он буквально не дышал, прямо как в то самое мгновение, которое описывает Джейс. Было ужасно странно и нелогично с таким рвением и почти страстью читать о тех событиях, которые вы оба постарались забыть, закопать в собственном научном успехе. Заменить другими людьми или же, в случае Виктора, проблемами. Хотя, в тот момент Виктор уже подозревал, что смертельно болен — он начал кашлять кровью ещё тогда, когда только начал ходить с костылём. И всё же… как же в ту ночь было невероятно приятно. Настолько приятно, что даже стыд не мог протиснуться сквозь это удовольствие — он буквально не смог себе отказать. Не смог. Виктор прикрыл глаза и осторожно коснулся пальцами своих губ. Они пылали, словно у них была своя память. «…Первый раз это было осторожно и почти невесомо: я позволил себе только чуть подцепить его нижнюю губу, но даже это вызвало у меня такой импульс в теле, что я не знал, куда себя деть. Я был готов к тому, что Виктор может меня оттолкнуть или же что-то сказать — я даже был готов оправдываться, что выпил слишком много. Но ничего из этого не произошло. «Ещё.» Я не поверил своим ушам и неловко переспросил. Виктору тоже было неловко, всё происходящее было ужасно смущающим, и не от того, что мы делали — в конце концов, мы взрослые люди. Но то, что это происходит между нами… я до сих пор не могу себе объяснить, почему конкретно этот факт настолько интимный. Виктор очень опасливо коснулся пальцами моей скулы. «Пожалуйста, не заставляй меня повторять: мне кажется, я не смогу...» Моё терпение рвануло в этот момент, как негранёный самоцвет хекстека, по которому ударили молотком, в моей голове к чертям летело всё абсолютно. Единственное, что я точно знал, это то, что я хочу коснутся его губ, и лица, и каждой родинки, каждой пряди на его голове, я хочу, чтобы этот человек был моим в том смысле, в котором никогда не был и никогда не будет. Я поцеловал его ещё раз, настолько страстно, насколько мог себя сдержать, потому что без этого я бы поцеловал его дико. Мои руки обхватили, буквально вцепились пальцами в его тело, в котором я чувствовал силу, характер, волю, которых не было ни у кого из тех, кого я знал. И так приятно было осознавать, что в данную секунду все эти качества — они только для меня. Наверно, это ужасно странно, и я понимаю, что звучу, как маньяк или идиот. Всё, чего я когда-либо хотел — оно здесь, в моих руках. Рука Виктора легла мне на затылок, мягко перебирая мои волосы и поглаживая, отчего я плавился окончательно: я настолько сильно пытался убедить себя в том, что пьян, что, кажется, правда опьянел. Виктор отставил в сторону новый костыль, одной рукой облокотив его на дверцу шкафа, а после крепко ухватился за мой бок. «Джейс… держи меня, пожалуйста.» Я стал шептать, что держу, и не отпущу. Мы громко дышали, я целовал лицо Виктора, его скулы, лоб, глаза, губы, линию челюсти — а он звал меня по имени таким голосом, какого я от него никогда не слышал. Ради того, чтобы он так произносил моё имя стоило умереть. Я не помню, как, но я перетащил нас обоих на гостевую кровать, и мы сидели рядом, продолжали целоваться. Виктор закинул свои ноги на мои колени, а я слегка наклонился к нему, опираясь рукой о матрац — я чувствовал, как меня потряхивает от эмоций, что навалились одним комом. Виктор гладил меня по волосам, целуя мою шею, пока я сдерживал себя, чтобы буквально не кричать от радости. А потом я вновь позвал его и мы слились в очень долгом, влажном поцелуе — я не знаю, где Виктор научился так целоваться, но меня вело от его губ больше, чем от любого пилтоверского виски или зауновской проститутки. Наверно, потому, что это Виктор. «Джейс… я так… мне так хорошо, Джейс…» чёрт, я, словно, слышу даже сейчас, как он это говорит, и я лишаюсь рассудка! Мне было мало, я хотел, чтобы он ещё и ещё говорил эти фразы, как в бреду — почему-то я предполагал, что я больше их никогда не услышу, но в тот момент думать об этом я не хотел. Я бормотал, что я пьян. Что мы много выпили и вообще, переполнены эмоциями за день. Виктор тихо соглашался со мной, и это давало нам повод продолжать. Я просил его ещё и ещё целовать меня, расстёгивая его рубашку, касаясь его груди ладонями, рисуя узоры на его корсете, который меня вообще не беспокоил — он нравился мне так же, как и весь Виктор. Мои руки на его спине, его губы на моих ключицах под расстёгнутым воротом рубашки — мне казалось, ещё немного, и наши конечности навечно свяжутся узлами. Будто два полюса магнита, которые долго не могли соединиться. Какой же я кретин. В какой-то момент мы легли на кровать лицом друг другу, связавшись в объятьях. Мы общались друг с другом вздохами, касаниями, и именами — а большего было и не нужно. Слова были абсолютно ненужными, потому что они могли причинить нам боль. Я не знал тогда, скорее, активно догадывался — трудно не заподозрить, когда каждый наш поцелуй такой жаркий, как последний; трудно не предполагать, когда ты не останавливаешь меня, даже тогда, когда я без спроса нарушаю границы. Трудно не знать, когда ты шепчешь мне на ухо: «нельзя, но я не могу». Почему, Виктор? Почему ты так со мной поступил? Я мог догадываться, но понять я не могу. Когда ты так ласково звал меня по имени, когда нам было хорошо вдвоём — разве это неправильно? Не естественно, когда люди любят?! Почему ты не остался со мной, почему ты меня бросил?! И зачем, когда мы оба были на пике, в такой личный и страстный момент ты сказал, что любишь меня? А ведь я тебе ответил. Утром я проснулся полураздетый на диване. Один. Будто во сне, я помню, что ты, уходя, сказал мне: «Я не хочу, чтобы потом тебе было больно, я должен уйти». Или что-то в этом духе. О чём ты говорил? Почему мне больно, если ты не хотел? Я чувствовал себя преданным. И ведь я всё равно влюблён. Я лежал совсем один…» Виктор лежал совсем один. «…Мне было так морозно холодно на душе. И чертовски, чертовски обидно, всё это несправедливо…» Виктору было так морозно холодно на душе. И чертовски, чертовски обидно — всё это несправедливо. «…И я плакал. Мне было так больно…» Виктор плакал. Ему было ужасно больно. Если бы Виктор мог объяснить Джейсу тогда, что проблема не в нём, и даже не в самом Викторе, а в его теле, возможно, всё сложилось бы иначе. Если бы Виктор не поддался эгоистичному желанию, возможно, они бы никогда не оказались в такой ситуации, они бы никогда… не перешли на другой уровень общения вот так некрасиво. Ему было так стыдно, так ужасно противно от самого себя, и как же долго он пытался утопить в себе эти чувства, сделать вид, что всего этого никогда не было. Ему это привиделось, причудилось или приснилось. Он видел взгляды Джейса, видел то, как сквозь боязнь и неуверенность просачивалась его забота. Он знал о собственных чувствах, но из раза в раз играл с собой в прятки, в отличие от Джейса. И вся эта игра разрушилась, как и их идиллия, и всё из-за Виктора. Или из-за Джейса? Из-за них обоих? Виктор сжал книгу в своих руках и зарыдал в голос — так, как он никогда не плакал. Слёзы капали на одеяло и больничную одежду, стекали по его коже горячими потоками, в сердце, словно, застрял осколок стекла. —Джейс… ты так восхвалял мою волю, но на самом деле в этом плане ты намного лучше меня: хотя бы с собой ты честен. — Виктор захлёбывался слезами, признаваясь Джейсу со страниц, что лежал в гостевой дома Кирамманов. — А я… я врал, врал себе, даже когда тебе говорил правду…! Будто он мог услышать. «…Я плачу и сейчас, сидя у себя дома за столом. Сегодня я видел Виктора, и… ничего. Ни упоминаний, ни разговора. Всё было «как обычно», но на деле не было — между нами больше нет той трепетной магии, нет ни тех чувств, ни тех же взглядов. Не знаю, что вообще у нас есть — только память о том, что было? И костыль, с которым Виктор ходит. Мы чёрство продолжаем работу над хекстеком. Лучше бы Виктор вообще не появлялся в моей жизни. Хочу, чтобы он исчез из неё навсегда.» Виктор смотрел на последнее предложение с чувством, что наказан. Правда, наказан слишком сильно, необоснованно сильно и жестоко — разве он заслуживает смерти? Или нелюбви? Почему? Виктор уронил пару слезинок на страницы — рядом с характерными вмятинами в листах, от того, что чужие слёзы на них уже падали. Внезапно, сквозь влагу просочились буквы. Это не последняя запись? Виктор шмыгнул носом, осторожно переворачивая страницу: тут была ещё запись, ну конечно. Та, которую Джейс сделал сидя здесь, на кресле в больничной палате. «Запись двадцать два. Я не знаю, с чего мне начать — кажется, эта запись тоже будет длинной. Но не такой, конечно, как предыдущая. Сейчас я сижу в больнице, рядом с Виктором, и у меня трясутся руки: я не могу избавиться от шока, от того, что… Да, чёрт возьми, от всего, что происходит в последнее время. С последней записи всё пошло наперекосяк — и с каждым днём всё хуже и хуже. Не знаю, связано ли это с тем, что было между нами? Мне казалось, с тех пор мой мир стал так стремительно меняться, а теперь я понимаю, что он просто рушился у меня на глазах. Я перестал быть собой ещё больше, чем прежде, будто с тех пор всё то, что было во мне хорошего и человеческого осталось на поверхности, а внутри — пусто. Сначала было больно, и боль никуда не девалась, но за делами, новыми связями и нашими успехами это всё терялось и забывалось. У меня появилось столько возможностей, я пользовался всем, что мир мне давал и даже не давал — я пользовался. И Виктора я считал одной из возможностей, как и в самом начале. Я пытался считать. Порой прорывалось что-то. Подозревать я начал, когда мы представили Хеймердингеру наши новые изобретения (которые мы, кстати, делали отдельно друг от друга), и мы тогда переглянулись, потому что были горды — моё сердце тогда предательски ёкнуло, и я так чертовски разозлился на себя. Мне стало так неприятно от себя, я вообще старался не смотреть на Виктора больше. А потом Хеймердингер сказал нам про десять лет. Мне было не так принципиально, хоть эта фраза и расстроила меня: я не понимал причины. Но Виктор… Мне казалось, он был в отчаянии: он глянул на меня с таким непониманием тогда, словно просил меня что-то сделать с этим вердиктом, и я остановил его в тот момент, коснувшись его бока ладонью. Я пытался сделать вид, что мне всё равно, но беспокойство заворочалось в моей груди тогда: что-то было не так. Спросил ли я о чём-то? Нет. Из гордости. После была моя речь на Дне Прогресса: тогда я зачем-то позвал его на сцену, обхватил его плечи рукой. Не знаю, зачем, это был неосознанный порыв. И он замешкался, я видел его удивлённый, неловкий взгляд тогда. Я запаниковал, запаниковал от собственных чувств, что испытал, смотря на него так близко спустя столько времени. Учитывая то, что тогда я стоял перед тяжёлым выбором, и я так хотел чьей-то поддержки — естественно, в идеале, его. Поддержки любого моего решения, ведь, я думаю, Виктор бы понял, не будь между нами всё так сложно. Кстати, я слышал его кашель перед этим. И я видел его ухудшающееся состояние. Спросил ли я о чём-то? Снова нет. Снова из гордости. Когда я стал советником, мне казалось, словно, я продал душу — совету, деньгам, политике — я буквально чувствовал, как меня пытаются поиметь во все щели под руководством Мэл, само собой. Сначала я сопротивлялся, но после, я с мазохистским удовольствием отдался этой чёрной бездне, просто потому что я и так ничего больше не хотел. У меня не было больше мечты, с одной ушла и другая. Я чувствовал себя, как тогда, давным-давно, после взрыва в моей лаборатории — у меня больше ничего нет. Хотя, я успешно делал вид, что есть и что я счастлив. Мэл показала мне путь «манипуляций», который крайне мне подошёл, и, я клянусь, я хотел делать хорошие вещи. Возможно, не всё во мне так плохо, как я думал, но я правда старался, как лучше. Однако, это не мешало мне наслаждаться своим статусом и тем, как оружие совета работает и против них, если хорошенько обучить кого-то им пользоваться. Когда Виктору стало плохо в основании Хексврат, моя уверенность вновь пошатнулась — я почувствовал волнение за него, я почувствовал, что что-то явно не так, что-то очень плохое происходит с ним. Он увядает на моих глазах. Я видел кровь на платках, я видел кровь на перилах. Спросил ли я о чём-то? Ответ очевиден. Из гордости — не спросил. И вот я здесь. Какой же я самовлюблённый кретин, я ненавижу себя, я ненавижу… это… нечестно. За обидой я не увидел истиной причины того, что происходило с нами. Я не хотел видеть, потому что был слишком занят своими чувствами к Виктору. Не самим Виктором. Я ужасен. Я самый отвратительный человек, которого мне довелось знать. Сегодня вечером я был с Мэл. Так забавно, что это не трогает меня, хотя, секс с ней был очень приятным. Я наслаждался тем, как она, думая, что подцепила меня на крючок, на деле делала то, что я хотел — теперь мы оба использовали друг друга. И это каким-то образом меня заводило, всё давно к этому шло. Но после всего я не мог уснуть. Что-то меня тревожило. Я помнил, что Виктор должен был остаться в лаборатории: в последнее время он слишком увлёкся хекс-ядром, и буквально не выходил из кабинета. И не вставал с места. Я посреди ночи ушёл из покоев Медарды, зная, что буду жалеть, и мне придётся придумать оправдание. Идя в лабораторию я чувствовал нарастающее беспокойство, и с середины пути начал бежать: моё сердце бешено колотилось, качая кровь в моём теле, как насос в кузне. Я не могу объяснить, что это было, ведь все мысли, что приходят в голову по этому поводу довольно пугают. Подходя к лаборатории и увидя, как с верхних этажей до самого асфальта достаёт яркое сияние, я окончательно понял, что дело плохо. Я звал Виктора ещё с лестницы, как сумасшедший, я спотыкался, и кричал его имя. Мне было всё равно: пусть меня посчитают идиотом, или что я чокнулся, пусть с Виктором всё будет нормально, и он удивлённо посмотрит на меня с верхней ступеньки. Лишь бы всё было в порядке. Я влетел в лабораторию и меня прошиб морозный пот, с секунду я не мог даже двинуться с места. Виктор лежал на полу в неестественной позе, со стола стекала кровь, табурет Виктора был где-то в стороне, а хекстек… опасно горел синим пламенем, заполняя комнату так неправильно и лучезарно… Я ненавижу себя! Я упал на колени рядом с Виктором, рыдая, хватая его плечи: его лицо было серого оттенка, он не дышал, пульс ускользал от меня с каждой секундой. Я впал в такую панику… мне казалось, что я умираю вместе с ним. Я начал звать на помощь, орать так, как никогда прежде. Я подхватил его на руки, не зная, куда мне идти, что мне делать: я шептал, что всё будет хорошо, хоть знал, что он меня не слышит. Я бежал с ним на руках в ближайшую больницу и умолял отменить всё: все мои слова, все проклятья, что я писал и даже думал. Не нужно ничего решать, пусть мы будем и дальше холодны друг с другом, пусть мы будем работать с хекстеком без нашей главной силы и дальше… Только не забирайте его у меня. Это нечестно! Я ведь… я ведь не хотел. Я так виноват перед ним... Неужели я даже не смогу объясниться с ним, неужели мы так и расстанемся навсегда чужими? Виктор, я прошу тебя, очнись. Я умоляю. Я не помню, как влетел в больницу. Помню, что меня отпаивали чаем, пока работники забрали его в палату, и, вот, я здесь. И он здесь. И он умирает. Он умирал рядом со мной всё это время. Он умирал, даже когда мы были очень близки. Он умирал, когда мы целовались…. И он не хотел привязываться ко мне, зная, что умирает. Он не хотел, чтобы я привязывался, потому что он умирает. Виктор хотел унести эту ношу с собой, или же вынести её в итоге самостоятельно: за это я его простить не смогу, но и винить не стану. Потому что я сам виноват, что не проявил того внимания, которого он не требует, но заслуживает, а, ведь, это та самая обязанность, которая идёт в связке со словами «я люблю тебя». Виктор знал, что я, имея всё, не умею терять, меня это сломает. И свою обязанность он выполнил, оградив меня от куда большей боли. А я — нет. Проснись, Виктор, пожалуйста, проснись. Я уверен, что, как обычно, я не скажу и половины того, что написал здесь. Наверно, я, даже, не скажу тебе того, что я всё понял и знаю, ведь, хоть как-то я должен выполнить свою обязанность, потому что я всё ещё тебя люблю. Позволь мне только обнять тебя.» Светало. Даже сквозь бордовые шторы в палату проникали первые лучи солнца, что нагло огибали все закоулки и изгибы зданий Пилтовера. Лучи пробегались по серым стенам, с каждой минутой сползая ниже и ниже — пока солнце стремилось от края горизонта в небо. Виктор сидел на кровати, прикрыв глаза. Книжка лежала на тумбочке, чуть наискось — словно, и не была тронута. А, ведь, она и не была, правда? Поверить в это уж точно проще, чем в то, что Виктор наконец-то встретил это утро. Он дышит, и чувствует тяжесть на своей груди, что даёт в горле болезненный спазм... Внезапно, Виктор услышал тяжёлые, уверенные шаги и знакомый голос за дверью, после чего она тихо отворилась, словно, тот, кто нажал на ручку боялся его разбудить. Тёмные пряди вошли в палату раньше самого обладателя. —Ты уже не спишь? — хрипло спросил Джейс, неловко ступая в помещение. — У тебя что-то болит? Виктор удивлённо поднял голову и оглядел его с ног до головы: в той же одежде, что и вчера, слегка помятый, что совсем не похоже на вечно выверенного по линейке Джейса Талиса. С отпечатавшейся подушкой на щеке… С небольшим букетом пушистых пионов, что смущённо покачивался в его руках и костылём подмышкой. Виктор вздрогнул и крепко сжал одеяло руками: слишком сильный приступ нежности для какого-то там букета или заботливо принесённого костыля. Пусть только его сердце, с рвением пытающееся броситься Джейсу в руки знает, что он испытал за эту ужасно бесконечную ночь и в это самое мгновение. —Нет… всё в порядке. — тихо выдавил Виктор спустя пару секунд. Джейс сделал шаг к кровати, не отрывая от него взгляда. Неловко было вот так, вновь говорить. Зная так много, так много понимая можно было и наговорить лишнего. —Сейчас семь утра... Ты не спал? —А ты? — тут же переадресовал Виктор. Джейс удивлённо выдохнул, бросив взгляд в пол. —Я... так и не смог уснуть. — честно ответил он, облизнув губы. — Много думал. Виктор кивнул. —И я не смог. Сложная была ночь... Букет слёту впечатался в спину Виктора, а кровать просела под чужим весом в мгновение — словно всё находится на своих местах, словно так всё и было. Виктор ласково сжимал лопатки Джейса, и ему казалось, что, ещё мгновение, и их конечности навечно свяжутся узлами. Как раньше больше никогда не будет: всё слишком изменилось с тех пор, и стало настолько сложным, что разобраться с этим за один разговор не получится. Даже они успели измениться, что уж говорить об обстоятельствах. А Виктор очень многое хотел сказать. Он очень бы хотел, чтобы Джейс знал главное: «Мне больно, что я умираю, только потому, что и жить, и не жить теперь я буду без тебя. И на эту жертву я был и буду готов.» Но Виктор снова промолчал.