Вечный вальс

Впервые он увидел ее, когда убил брата. Совсем ребенок, окунувшийся в карминовые блики, срывавшиеся каплями граната с острозаточенных стилетов, хохотал над закопанным под кустом розы телом, обагренным еще сильнее него самого. Раны исторгали из себя боль, агонию и восторг, но их не замечали, просто глядя на небо и от всей души, искренне, надрывно хохоча. А как же иначе? Ведь этого таракана наконец-то не стало! Того, кто, родившись на несколько минут раньше, всегда получал всё, что захочет, считаясь наследником. Того, кто изводил Бельфегора Каваллини как только мог, считая, что унизить брата — прекраснейшее времяпрепровождение для монаршей особы. Того, кто всегда играл нечестно, и потому выигрывал. Что ж, в этот раз Бельфегор уравнял шансы, не дав братцу резать его на своих условиях, и наконец довел дело до конца! Раздавил жалкого таракана! Расиэль всегда был и остался лишь жалким насекомым, игравшим бесчестно, а под конец и вовсе умолявшим победителя о милости. «Сохранить жизнь» — какая глупость! Ведь смерть — единственное, что поистине восхищало Бельфегора. Она давала свободу ушедшим, давала свободу оставшимся, она окрыляла, пьянила, бодрила, а как приятно было выживать в боях с братом, зная, что тот может прирезать тебя, и лишь твои собственные силы не дадут стать кормом для могильных червей! Расиэль им всё-таки стал. И Бельфегор отчаянно, надрывно хохотал, глядя на багрянец заката, отражавшийся в застывавшем кармине на собственных руках, не думая ни о боли, которой не чувствовал, ни о ранах, о которых не беспокоился, он просто наслаждался — свободой, легкостью и смертью. И она пришла к нему — явилась из тумана, что скользнул по лицу вязкой дымкой, возникла черным силуэтом на фоне неба, и эта картина показалась ребенку — убийце, убийце, убийце! — прекраснейшей из всего, что он когда-либо видел. Слишком тонкая, безумно худая фигура, окутанная мраком как наитончайшим шелком, клубившимся вокруг, казалось, лишенных плоти костей, настолько болезненной была ее худоба. Тончайшая белая кожа, обтягивавшая череп так, словно мышц и не существовало вовсе. Черные глаза, лишенные и белка, и радужки, казавшиеся провалами в бездну, что вдруг тепло улыбнулись, хотя уголки губ лишь едва различимо приподнялись, не привыкшие проявлять эмоций. Воздух вокруг задрожал, потревоженный невероятной мощью темной сущности, а Бельфегор застыл в немом восторге. Он знал, кто перед ним, знал и не боялся. Напротив, сердце затопила еще большая эйфория, ведь совсем не хрупкая, величественная, невероятно чудовищная в своей безграничной силе и власти фигура тонким штрихом застыла в алом обрамлении сгоравшего заката, и эта рама идеально подходила лучшей из картин. Единственно настоящей. Бельфегор учтиво поклонился, роняя на землю капли собственной жизни, а удивления совсем не было — казалось, сейчас он может поверить во что угодно, в любое чудо, ведь победа над Расиэлем была чудом куда большим и куда более желанным. Смерть же тихо рассмеялась завораживающим, как пение Сирен, голосом, и спросила: — Скажи мне, прекрасное дитя, почему ты так смеялся? Скажи мне, отчего тебе так хорошо на могиле? Отчего ты почитаешь смерть, любишь ее, когда иные проклинают? Скажи мне. Я ведь не могу заглянуть в твою душу. Пока… О, он не сомневался — когда-нибудь она прочтет ответ в самом его естестве, уводя душу за грань бытия, но зачем заставлять прекрасную леди ждать? Ведь он может дать ответ прямо сейчас! — Смерть — это не боль. Лишь свобода. Те, кто умер, освободятся ото всего на земле, и я им завидую, но не собираюсь мчать в могилу! Я буду жить и надеюсь еще не раз увидеть, как меня будут освобождать смерти тех, кто мне ненавистен! Склонив голову, Смерть смотрела на человека, понимая и не понимая его, взвешивая его слова на самых точных весах, но, казалось, не приходя к определенному ответу. И всё же она вдруг рассмеялась, всплеснула руками, изящно, грациозно, и тьма вокруг них всколыхнулась, будто потревоженный ветром парус, а может, гнилостное дыхание чудовища. Бельфегору показалось, что он смотрит на прекраснейшую женщину из всех, хотя внешность ее испугала бы любого. Но какое дело ему до внешности, когда в этом смехе просквозило абсолютное, безоговорочное принятие. Никто никогда не принимал его взглядов и вкусов, а она, возможно, просто разделяла эту любовь гениального ребенка к карминовым вспышкам… — Я не дарю свободы, но, возможно, ты прав, ведь смертные так мимолетны. От них не остается даже памяти — их забывают через час, год, столетие, десять тысяч лет, но забывают. — И это единственное, что не нравится мне в смерти, — ничуть не высокомерно, но и не заискивая, говоря с тем, кто мог забрать его жизнь в любую секунду, как с равным. А впрочем, возможно, они и были сейчас равны? Смерть и тот, кто призвал ее не убийством, а своим искренним, полным восторга смехом над могилой… — О, неужели не желаешь быть позабыто, удивительное дитя? Но ведь забвение тоже подарит свободу — от памяти других. — Другие не важны. Важно лишь, чтобы меня помнили те, кто имеет значение, но таковых попросту нет. И на этот раз она поняла его. Тьма заклубилась, взволновалась, черной дымкой скользнула ближе, и почти белые тонкие губы прошелестели осенним ветром: — Как я тебя понимаю, о, как я тебя понимаю… Вечность в полном одиночестве, лишь изредка, раз в тысячелетие, говоря с интересными смертными, что длились лишь мгновение. Я дарую смерть — пока я есть, всё живое будет угасать, а потому меня будут проклинать и почитать, но разве это нужно вечному существу? — Нет, ему нужен тот, кто повальсирует с ним на балу, — усмехнулся Бельфегор, и голова закружилась от кровопотери, но он этого не заметил — лишь протянул собеседнице руку. Ничуть не боясь, не превознося, не считая ни демоном, ни богиней, лишь той, кто дарует крылья, и кому он может дарить тысячи жизней и свой собственный смех, а этого, возможно, хватит, чтобы крылья появились и у нее, хотя бы на мгновение? Ведь они равны! Он — Принц, но далеко не каждый принц сумеет заинтересовать саму Смерть, да и о чем вообще речь? Они равны! Потому что ни перед кем Бельфегор Каваллини больше не склонит головы, ведь так он решил, перерезав горло умоляющему о пощаде брату, что так любил бросать его носом в грязь после бесчестных побед. Смерть рассмеялась вновь. Воздух дрожал, перепуганный, но не способный скрыться, а закат игриво ложился на длинные, почти до земли черные волосы, дымчатую мглу, пытался придать румянца наибелейшей, почти прозрачной коже, натянутой на костях так сильно, что, казалось, может лопнуть в любой момент… Все живое вокруг будто замерло, не было слышно ни пения птиц, ни стрекота насекомых, ни шума ветра, лишь солнце смеялось прощальными лучами, точно зная, что и оно когда-нибудь умрет. Всё умирало, а потому смысла бояться попросту не было, но понимали это столь немногие… — Ты удивительное дитя, воистину. Однако мы не можем станцевать, ведь тебе еще не время умирать. А кто коснется меня, мгновенно отделится от тела. Но не печалься, когда-нибудь я подарю тебе танец. — Буду ждать с нетерпением, миледи, — детский голос и слишком взрослый взгляд алых глаз, которые впервые в жизни не прятали от посторонних. — Красивый взгляд, — улыбнулась Смерть. — Настоящий. Не заискивающий, не умоляющий, не испуганный. Не восхваляющий, не превозносящий, лишь желающий быть рядом. Ты интересное дитя. И, возможно, станешь еще интереснее. Кто знает. Я подожду. И не стану прощаться. Она исчезла, беззвучно растворившись в сером тумане, и Бельфегору показалось, что тот, окутывая его, пытается приласкать, как мать — любимое дитя. На глаза навернулись непрошенные слезы. Но ведь он никогда не плачет, никогда! А еще его никогда заботливо не обнимала мать… И он рассмеялся. Расхохотался, подняв к потемневшему небу покрытые коричневой коркой руки, а от замка уже бежали люди, кто-то что-то кричал, но это было неважно. Важна была лишь она — его подруга, его невеста, его судьба. Та, кому он мог показать собственную душу. Месяцы в собственной комнате, уколы, таблетки, ненависть, отвращение, сладостные воспоминания, стремление к чудесам, что можно лишь сотворить своими руками, а не получить в подарок. Побег. Карминовые блики на стилетах, вырвавших жизни родителей и слуг, оставившие тронный зал пустовать, но Бельфегор не чувствовал эйфории — лишь ярость, ненависть и отвращение от жалких попыток родителей уговорить «безумца» принять таблетки и вернуться в свой карцер, чтобы когда-нибудь вылечиться и стать достойным правителем. Что ж, они заплатили за свои слова сполна! «Принц, вернитесь в свою комнату, таков приказ короля!» «Сынок, что же ты так смотришь на меня? Позволь мамочке тебя обнять и выпей таблеточку, а потом мама почитает тебе сказочку, и всё снова будет хорошо…» «Сын, возьми себя в руки. Это недостойно будущего короля! Ты обязан быть сильнее этой болезни, ведь ты мой наследник! Опусти нож, немедля!» Мать никогда не называла себя его мамой и не читала сказки, а отец всегда только и делал, что отдавал приказы. Что ж, они застыли навечно, приколотые к полу стилетами, как бабочки к картону, вот только прекрасным украшением комнаты стать не смогли — они были уродливы. И в жизни, и в смерти. Ведь за жизнь надо сражаться! Не со смертью, вовсе нет, ведь ее невозможно победить. С собой. Своими слабостями, страхами, а еще с врагами. Только уничтожив врага, почувствуешь вкус и жизни, и смерти, вот только если жизнь горчит уродством, смерть сладка своим великолепием, своим величием, вечным покоем, и всё же Бельфегор не хотел умирать — он хотел побеждать, чтобы еще хоть раз вновь почувствовать ту эйфорию и рассмеяться так, чтобы за спиной опять выросли крылья. А потому он выживет, используя все свои навыки, все умения, любой ценой! Только не бесчестно. Ведь он принц. И честь у него в крови — в той самой, так похожей на кровь Расиэля, и, в то же время, совершенно иной! Ведь когда придет его время, он примет смерть, ни о чем не сожалея. А еще, возможно, увидит свою подругу… День за днем, сражения с врагами, очищение страны от банд, а затем приглашение от Варии, элитного отряда убийц сильнейшего мафиозного клана, и новые, куда более захватывающие бои. Эйфория вернулась, но далеко не столь всеобъемлющая, и всё же этого хватало, чтобы на краткие мгновения рассмеяться или хотя бы усмехнуться. Только собственная кровь вызывала к жизни тот самый смех, но не своим видом — воспоминаниями, что захлестывали с головой, отбирали боль и награждали острой, жгучей жаждой победы. Вот только новые победы не были столь же сладки, а он так мечтал найти тот самый бой, что принесет ощущение полета!.. И нашел его. Ведь Бельфегор Каваллини всегда побеждает. Попытка переворота — какая глупость! Ему не было дела до бредовых подковерных игрищ своего «босса», коего боссом он никогда не считал, и решение глупца захватить власть в клане показалось Бельфегору лишь забавной игрой, в которой можно будет столкнуться с противниками, куда более сильными, чем прежде. Эта ставка оказалась победной. Лёжа на залитом кровью полу, изо всех сил пытаясь вырвать из рук израненного врага кольцо, являвшееся символом победы, ожидая взрыва, а значит, и собственной смерти, Бельфегор ухмылялся. Знал, что, даже получив кольцо, не успеет уйти, но какая, к черту, разница?! Главное — победа! Умереть он никогда не боялся, проиграть же попросту не мог, ведь проигрыш равносилен признанию собственной несостоятельности, а пятнадцатилетний гений отлично знал, каким должен быть, чтобы оставаться наравне с той, кого видел лишь единожды, но кого считал своей музой. И враг сдался — испугался смерти, сбежал, услышав глупые, совершенно бессмысленные слова «друзей» о том, как важно оставаться в живых, чтобы жить полной жизнью всем вместе. Что такое «полная жизнь»? Зачем ею жить, если можно сгорать? И что значит «вместе»? Люди всегда мимолетны, так было и для Смерти, и для ее верного Принца, вот только они оба не хотели ничего менять, ведь в карминово-красный мир нет хода тем, кто хочет любоваться фейерверками, а не брызгами и потеками алой влаги на стенах. Как-то Бельфегор попытался написать картину, толкая врагов к свежевыбеленной стене и нанося порезы так, чтобы кровь ложилась изящными росчерками, и те сложились в нечто, напоминавшее ему о первой и главной победе в жизни. Об эйфории. Сложились в смутную тонкую фигуру, как росчерк пера на бескрайнем холсте, вокруг которого клубилась вечность, и в тот момент Бельфегор вновь услышал тихий смех — совсем рядом, только руку протяни… Но он не хотел ее протягивать. Лишь рассмеялся в ответ. Ведь картина была прекрасна, и оба ценителя, для которых та была написана, ее оценили — что еще нужно? Да ничего! И глупые походы на фестивали, смех в уютных гостиных, объятия любимых и друзей — всё это такая мелочь по сравнению с чувством полета и абсолютной свободы! Что для него смерть? В тот момент Бельфегор ответил бы однозначно. «Это смысл жизни». Ведь лежа на холодном полу, глядя на кольцо победителя, он смеялся, хохотал от всей души, ожидая взрыва, что разнесет его кости на миллионы осколков, сотрет в пыль, но именно такой конец был бы для него идеален! Победа и гибель не от рук врага, а по независящим ни от кого причинам! Сил встать уже не было, раны не давали даже пошевелиться, но он всё же поднял руку и рассмеялся вновь. За спиной будто раскрылись два огромных крыла, алых, изящных, прекрасных, и тихий голос вдруг прошептал: — Мой удивительный юноша, ты преподносишь сюрприз за сюрпризом, за тобой так приятно наблюдать… Ты присылаешь мне так много подарков, но еще ни разу не был в восторге от них, и только картина тебе по-настоящему понравилась, не так ли? Ах, это всё столь печально… Грохот взрыва не заглушил ее слова, пламя билось о кокон из вязкого, густого тумана, но не могло пробиться к добыче, хотя способно было пожрать всё сущее. Но тумана не существовало, как не существовало сейчас Бельфегора. Его укрыли, спрятали… спасли. — Почему? — спросил он с улыбкой. Не усмешкой, вовсе нет, с улыбкой, ведь уже понимал, какой прозвучит ответ — ее «приветствие» дало его сразу же. — Потому что хочу смотреть на тебя и дальше, мой восхитительный художник. Рисуй. Твори. Создавай шедевры, что не поймут смертные. Летай. И тогда я буду приходить к тебе куда чаще, ведь ты искал победы и смерти врагов, но нужно было искать нечто иное. Ты ведь уже понял, что именно? Сейчас, почти умерев, но столь красиво обыграв противника, понял, что раскрашивает вечность изящными мазками? — Красота, — улыбнулся Принц-Потрошитель Варии, и любому его улыбка показалась бы спазмом безумца. Но ей эта улыбка понравилась, ведь была по-настоящему честной. А пламя билось о влагу тумана и погибало, не способное противиться самой гибели, гнилостным дыханием сковывающей все правила бытия. — Красота, свобода, восторг… Покажи мне их. Я буду ждать. — Я не преподношу тебе дары, — рассмеялся он тепло. — Я лишь оказываю знаки внимания своей прекрасной леди. Она рассмеялась в ответ. — О, ты самый галантный кавалер из всех, что только могут быть. Тогда напиши картину своей жизни так, чтобы в конце она тебе безусловно понравилась. — Это не имеет значения. Я буду писать ее так, как хочу, а нравится ли она кому-то, даже мне и тебе, неважно. Важно лишь, что я буду воплощать в жизнь свои мечты, а подарят они радость или боль — какая разница? Она помолчала, вновь взвешивая его слова. Пламя бушевало вокруг, выжигая кислород, а в холодном коконе призрачного тумана было сыро, промозгло, но впервые — не одиноко. И всё же понять столь необычную позицию не выходило, зато вышло ее прочувствовать, и Смерть улыбнулась, шепнув: — Ты не боишься боли, не боишься вообще ничего, ты и впрямь удивительный юноша. Не боишься ни смерти, ни жизни. Иногда стоит ставить на зеро, и, пожалуй, это единственная ставка, которая мне нравится. Редкая. — Ты любишь редкие вещи, прямо как сорока — блестяшки, но я не один из множества. Не предмет коллекции. Я не непредсказуемое зеро. Я — победный джокер. — А ты самоуве-ерен, — рассмеялись в ответ. — Что ж, покажи мне это! Я не отведу взгляд. Уже не отведу, ни на секунду. Туман исчез, мазнув по щеке нежностью, пламя выжгло само себя и исчезло. В комнату лениво вошли двое, чтобы забрать кольцо, но увидели лишь смеявшегося от искренней эйфории мертвеца, который невероятным чудом выжил. А потом были долгие годы полёта. Боев не на жизнь, а насмерть, побед над врагами, которых казалось невозможным победить, и убийств мелких сошек, что из рутины превратились в веселые приключения. Кто там мечтал смотреть с друзьями на фейерверки? Какая глупость! Куда лучше загнать себя в рамки сложнейших условий, но всё же вызвать фонтан кармина из сонной артерии ничего не значащего ничтожества, которое могло бы стать победителем, если бы гений не превзошел себя — в который раз! И Бельфегор летал. А на каждый его праздник приезжала карета из тумана, и черное бальное платье клубилось вокруг тонких ног, что никогда не делали шаг, предпочитая парить. И они смеялись вместе, перебрасывались парой фраз, слишком значительных, говоривших куда больше долгих обсуждений и объяснений, а затем она покидала бал, крылья складывались за спиной, но уже не исчезали. Принц-Потрошитель стал самым опасным убийцей мира мафии и в то же время самым непредсказуемым, брался за невыполнимые задания, но всегда выполнял их идеально, а еще играл в непонятные никому игры, лишь умножая ужас перед своим именем. «Убийца, что дает шанс победить, хотя все знают, что победить невозможно ни при каких условиях» — так про него говорили те, кто «хорошо его знал», а вернее, знал о деталях его развлечений, но они просто не понимали! Ведь Бельфегору приходилось выкладываться на все сто процентов, чтобы написать красивую победоносную картину, он ходил по лезвию ножа над пропастью даже сильнее, чем его «жертвы»! И всё же все считали, что он никогда не падет в пропасть. Возможно, вполне справедливо… А годы летели, и всё менялось, лишь Его Высочество оставался неизменным. Тело старело, но кому какое до него дело, если важна лишь душа? А Бельфегору и его прекрасной даме была важна лишь она. Ни разу он не дал себе слабины из-за возраста, ни разу она не сказала, что морщины и шрамы уродуют его лицо, лишь смотрела в алые глаза и улыбалась так нежно, широко, открыто… «Сердце женщины не завоюешь подарками. Лишь искренним вниманием», — как-то обронили тонкие губы, но Бельфегор знал: это не любовь, это нечто куда большее. Это смысл. Он шел по жизни, не оглядываясь, создавая узор, который хотел создать в данный момент, постоянно меняя направление, но неизменно приходя к желаемой цели — полету наяву. А она, казалось, летала неподалеку, столь непонятная, непознанная, но удивительно ясная. Он ее чувствовал, хотя не смог бы угадать ни единой мысли, а она не понимала его слов, но принимала любое чудачество как должное и восхищалась тем, чего все боялись, а главное, чувствовала его самого, его душу. Так кто же она? Наставница, мать, любимая женщина? Вовсе нет. Верная спутница, напарница, смысл существования? Уже ближе. Они оба могли бы дать ответ, но не желали его услышать, просто шли параллельным курсом, никогда не пересекаясь, ведь он был галантным кавалером, а она — прекрасной дамой, и бал затянулся на многие десятилетия… всего на краткий, но столь яркий, сладостный миг. Бельфегор умирал под обломками обрушившегося на него дома. Уничтожил всех врагов, как всегда, победил и рассмеялся, но дом не выдержал серии взрывов, и раненый старик оказался погребен под бетонными плитами. Перемолотые в кашу кости, разорванные органы, океан боли — всё это не имело значения, впрочем, как и обычно. Имела значение лишь победа, а впрочем… Она подошла вплотную, явилась из миража туманной дымки и тихо спросила: — Ты хочешь, чтобы я продлила наш танец? — Хотел бы. Но, к сожалению, если дама спрашивает, желает ли кавалер принять подарок, значит, не желает сделать его всей душой. В таком случае принимать его смысла нет. Легкий наклон головы, затягивающие воронки испепеляюще черных глаз прорезали его, будто рентгеновский луч, и в который раз озадачились. Тонкие пальцы дрогнули. Ночная мгла платья всколыхнулась, величественное существо из ночных кошмаров впервые за вечность опустилось на колени. — Ты стал моим Джокером. Уникальным. Неповторимым. Победоносным. Но ты прав, отсрочить смерть я могу, изменить тело же не в силах, а значит, вскоре ты не сможешь побеждать. А зачем жить, если не можешь победить, да, Бельфегор? Впервые она назвала его по имени, впервые абсолютно точно поняла смысл его слов, и его губы сами собой растянулись в мягкую, добрую, ласковую улыбку — такую, как никогда прежде. — Жалею лишь, что наш танец окончен. Она помолчала. А затем холодная, будто вытащенная из проруби ладонь коснулась его лба, сдвигая челку, читая все его мысли, все чувства, впитывая их в себя — наконец понимая. Алые глаза встретились с черными, и на воздух упало самое главное обещание. — Я не забуду. А большего ему было и не надо, ведь он никогда не мечтал жить вечно, а она… мечтала ли она сделать его бессмертным и любоваться издали до конца времен? Кто знает. Но холодная ладонь отделила душу от тела, и та взмыла вверх, но ее поймали, притянули, обняли, вставая в первую позицию для вальса. — Ты обещал мне танец в нашу первую встречу. Так потанцуем же на прощание, Бельфегор? — Конечно, миледи, — хитрая усмешка. — Ведь вам всё же не хочется меня отпускать. Две улыбки, впервые столь живых, первое па в зазвучавшей посреди бескрайнего тумана дивной музыке. Вальс. Столь прекрасный, столь дивный, завораживающий, как танец удава перед жертвой. Бельфегор Каваллини улыбался от всей души, зная, что достиг цели, впрочем, как и всегда — оказался и впрямь на равных с той, кто всегда его принимала, но впервые признала, не равняя уже со смертными. А Смерть улыбалась, теряясь в ощущении, которое никогда не исчезнет, навсегда оставшись с ней. Он победил, нет, они оба победили, обретя нечто важное. Она — сладостное воспоминание, что всегда будет рядом, он — вечность, о которой мечтал. Ведь оба наконец нашли того, кто имел значение.