Не всё то золото, что блестит

Это мой последний клиент на сегодня: припозднился, но поскольку пришёл по рекомендации, то я не тороплю его. Осматривает ателье с лёгкой улыбкой, и на его молодом холёном лице я вижу самодовольство от осознания того, в какое респектабельное заведение он пришёл. Дизайнеры уж постарались, чтобы всё вокруг производило нужное впечатление. Степенно вытаскиваю из шкафа чистый альбом in folio в тёмно-красной кожаной обложке, настоящий бумажный, с золотым обрезом: клиент у меня впервые, поэтому его необходимо внести в картотеку. Бумага нынче едва ли не дороже кожи, так что у меня в руках поистине бесценная вещь. — Прошу вас, имя, фамилия, — говорю ему вежливо, но без излишней подобострастности. — Дмитрий Вебаллин, — небрежно отвечает молодой человек, разглядывая старинные напольные часы с маятником (разумеется, настоящий антиквариат — для создания нужной атмосферы). Поднимаю глаза отработанным недоверчивым движением: — Вебаллин… кажется, я встречал эту фамилию в Российской родословной книге? Лицо молодого человека сразу же рассекает напополам синевато-белоснежной винирной улыбкой: — Вы знали! Я из графского рода Вебаллиных, а композитор Виссарион Вебаллин был моим прапрапрапрадедом. Он начинает перечислять своих предков с такой неподдельной радостью, что мне даже становится немного совестно за фразу «кажется-я-встречал-эту-фамилию», которую слышат все мои клиенты без исключения. Я только стараюсь использовать разные варианты источников: Российская родословная, Дворянская родословная, Бархатная или какая-нибудь пафосная книга. И за двадцать два года работы меня ни единого раза не разубедили в благородном происхождении собеседника. Учитывая специфику предоставляемых мною услуг и характер людей, которые этими услугами желали бы воспользоваться, — неудивительно. Кем бы ни были их предки, здесь они все — голубокровные высокородия. И моя задача — помочь им это подчеркнуть. Скрипя перьевой ручкой (о, как тщательно вымеряли респектабельность тона этого скрипа!), сосредоточенно переписываю в альбом данные с идентификационной карты графа. Краем уха слышу, как он что-то рассказывает мне про своего итальянского предка в девятом колене. Я киваю, старательно имитируя живой интерес и привычно щурясь. Электронные паспорта — весьма удобная штука. Если б можно было не ломать глаза над миниатюрным шрифтом, а завести недорогой прелестный терминальчик для моментального считывания данных! Но он испортит мне весь антураж, от которого напрямую зависят мои доходы. Поэтому я не ропщу на размер буковок-лилипутов на лицевой стороне карты, а только философски поправляю над ней бронзовую лупу внушительных размеров. Когда-нибудь я подниму глаза и вслух, а не про себя, спрошу, почему заслуги твоих предков делают уникальным и особенным тебя, мой достопочтенный клиент. Когда-нибудь, когда накоплю достаточно еврорублей на безбедную старость. Потому что после такого демарша клиентов у меня, ясное дело, не останется. Ну а пока вещай, сколько твоей душе угодно. «Родился тридцатого июня». Почти что как мой Игорёк: днём его «рождения» считается 1 июля. Игорёк… А всё любознательная стерва-соседка, которая растрепала ему, что он не просто усыновлённый. Как прознала только, ведьма! (Был суд за разглашение тайны усыновления клона, и стерве впаяли огромный штраф с обязательными работами, но она так и не сдала, кто ей сообщил информацию). Как раз незадолго до этого присвоили Нобелевку каким-то белохалатным дегенератам, «экспериментально выяснившим», что клоны в массе своей слабохарактерны и не способны полноценно пройти процесс сепарации. Я бы за такие эксперименты давал не Нобелевки, а десяток лет в приснопамятных Соловках, недавно ушедших под воду. Потому что на месте Игорька и в его возрасте я бы тоже сбежал из дома из одного только духа противоречия. Тогда много кто захотел доказать, что способен сепарироваться от донора-родителя. Говорят, тех лауреатов потом посадили за несоответствие их работы байесовскому подходу. Поднимаю голову и вежливо улыбаюсь клиенту, рассказывающему про очередного своего прадеда. Незаметно нажимаю под столом кнопку — и входит очаровательная Анечка с шёлковой сантиметровой лентой в руках. Иногда от её красоты японского разлива, которую она подчёркивает изящным кимоно, клиенты немеют. Иногда начинают заикаться. Иногда же у них распахиваются шлюзы красноречия. Дмитрий принадлежит к последней группе: ливнем обрушиваются на нас тирады о многочисленных поколениях Вебаллиных, их связях с папским престолом и потомственной аристократии как последней опоре в условиях ужасающего вырождения основного населения Земли. На финальном тезисе я считаю необходимым сочувственно поцокать языком. Анечка уже сосредоточенно снимает мерки, которые мне полагается записывать. Впрочем, даже измеряемый, граф продолжает вещать ей и мне о каких-то своих пращурах времён Первой мировой. Умница Анечка, не обращая на него внимания, негромко, но чётко бросает мне размеры в миллиметрах — все по очереди, так, как они у меня расположены в списке. Фоновым сопровождением идёт рассказ о друге предка графа, некоем генерале Гонзаге. Я так и не понял, был ли этот Гонзага фашистом или монархистом, или его, нейтрального, вообще коварно обманули те и другие. Украдкой смотрю на циферблат своих напольных часов: почти шесть вечера. В это время у нас всегда заканчивалась работа, и мы с Игорьком садились за стол. За едой разговаривали, шутили, смеялись. Анечка с нами, понятно, не обедала, но поговорить мы её звали. Когда теперь снова соберёмся за столом все вместе? Анечка выпрямляется и незаметно кивает мне. Молодец девчонка: таблица мерок целиком заполнена, а я, старый дурак, сижу, уставившись перед собой. Старею… Вебаллин, впрочем, заминки не улавливает, поглощённый звуком собственного голоса. Улучив момент, когда он переводит дыхание, браво вклиниваюсь в эту крошечную паузу: — Дмитрий, слушаю ваши пожелания по поводу костюма. Граф, остановленный на половине фразы, смотрит на меня несколько обескураженно, но я торжественно подвожу его к огромным альбомам-кляссерам с купонами ткани, и он вновь оживляется. Что конкретно он хочет? В общем-то, ничего экстраординарного: мы открываем страницы с образцами серой костюмной материи разных оттенков и фактур. Клиент тычет полированным ногтем в самые классические варианты, ставшие признаком хорошего тона и отсутствия фантазии. Что ж, желание клиента — закон. С рубашками тоже никакой креативности. Тем лучше для меня. Немного дольше определяемся с тканью для галстука. Вообще-то граф всегда заказывает этот предмет гардероба в Японии (здесь он кланяется Анечке и делает витиеватый комплимент её расшитому журавлями кимоно), привык к экземплярам с ручной вышивкой, однако и скромный лаконичный галстук лишним не будет. Роскошь не всегда уместна для будущего политика! И граф выбирает из обилия купонов ткани банальный, привычный однотонный топаз. Он будет прекрасно сочетаться с серым костюмом. Я щёлкаю резными костяшками счётов (кто бы знал, как я их ненавижу и до чего хочу использовать обычный калькулятор), называю цену за материал и работу. За заказом прошу прийти через неделю, да-да, через неделю, никак не раньше: пошив ручной работы требует времени. Нельзя ли ускорить? Хм, клиенту подойдёт срок в три дня при повышении стоимости на тридцать процентов? Договорились. А как граф будет платить, по старинке, карточкой? Вытаскиваю старинный терминал. Терминал в палисандровом корпусе с инкрустацией, сделан на заказ, чтобы не нарушал антураж; эквайринг стоит бешеных денег в сравнении с обычными аппаратами, но обычные пластиковые использовать никак нельзя. Матерюсь про себя, когда раздаётся резкий звук отклонённой оплаты: клиент, судя по всему, неверно ввёл ПИН-код (с этим звуком ничего поделать, увы, нельзя, хотя за такие деньги могли бы озвучить отказ голосом Папы Римского). На второй раз всё проходит гладко, и терминал отпечатывает чек на атласной бумаге. Срезаю чек острым ножом с ручкой слоновой кости и прошу клиента расписаться. Когда Вебаллин ставит предсказуемо претенциозную подпись, я случайно вижу его пальцы сквозь лупу и замечаю, что ногти покрыты бесцветным лаком, а не просто отполированы! Что ж, видно, сейчас девушкам это нравится, не то, что в наше время. Если, конечно, Дмитрия интересуют девушки… ну да бог с ним, не моё это дело. Граф удаляется, величественно кивнув, и я запираю дверь. Спешить нам особенно некуда. Беру стопку папок сегодняшних клиентов с купонами выбранных тканей, Анечка предупредительно открывает мне дверь, и мы с ней выходим в длинный коридор. По обе стороны от нас тянутся помещения: со шкафами картотеки, с тканями и фурнитурой, с уже готовой одеждой, заказанной накануне. С ткацкими машинами, которые мы регулярно протираем от пыли. В конце коридора опустевшая комната Игорька. Молча прохожу мимо к себе. Руки у меня заняты папками, и Анечка снова выполняет роль швейцара. Мы привычно спускаемся через потайную дверь в алькове по длинной лестнице и попадаем в «святая святых» — в кондиционируемое подвальное помещение, один взгляд на которое навеки лишил бы моё ателье клиентов. Здесь стоят обычные швейные 3D-принтеры, которые распечатывают одежду прямо на манекенах с запасом на размер больше нужного. Ну как обычные: последние модели, создающие абсолютную имитацию тканого материала, но уж определённо не ткацкие машины, «творящие материю по технологиям девятнадцатого века». По завершении печати Анечка раскраивает на манекене получившееся бесшовное одеяние и заново стачивает его на машинке в режиме имитации шитья вручную. На припуски идёт оставленный при печати запас. Так получаются настоящие швы — особый шик, предмет гордости каждого клиента. Сшитый якобы из тканой материи, а не распечатанный на плебейском принтере, любой костюм стоит бешеных денег. Я устало сажусь в кресло и предоставляю Анечке возможность самой регулировать параметры манекенов по сегодняшним меркам. Всё равно она справится с этим лучше и точнее. Да, дело, в которое я двадцать два года назад вложил до последней еврокопейки свой выигрыш в лотерее, знатно окупалось. И деньги принесли мне счастье: уже спустя несколько лет работы я смог оплатить из прибыли рождение сына — дорогостоящее клонирование себя. Я не жалел, что не встретил своей женщины в этом огромном мире. Не вышло, так не вышло, а Игорь всё равно был именно сыном мне, больше, чем генетической копией. Когда-то давно, когда люди сперва сучили нить, затем ткали полотно, потом кроили его и шили (а перед тем проделывали ещё массу манипуляций в зависимости от материала), они верили в богинь судьбы — мойр, норн, разных макошей — которые были именно пряхами и ткачихами. Игорёк любил рассуждать, что в нашем веке богини должны были перенять опыт 3D-печати полотна, чтобы не утруждать нежные божественные ручки. А может, они и переняли, и поэтому-то жизнь стала такая пресная и скучная, не то, что в былые времена. Уходя, Игорёк сказал: что, если, сшивая нашу семью, нас распечатали на манекене судьбы и сейчас разрезали по будущему шву? И теперь наши судьбы навсегда разделены по припуску? Я ответил тогда, что это звучит полной чушью. Но не могу не задумываться: а что, если и впрямь есть где-то громадное многомерное полотно наших жизней и судеб; если всё, даже ещё не случившееся, не распечатанное, уже вымерено, забито в программу и заранее раскроено? Вздрагиваю — показалось, что я слышу голос Игорька. Но нет, просто мягко шумят 3D-принтеры, формируя тончайшими частицами костюмы, идеально, если не учитывать запрошенный припуск, подогнанные по всем параметрам к фигурам клиентов. Частица за частицей программа создаёт ткань, которую не отличить от винтажной сотканной. Ткёт мне богатство. На что оно мне теперь? Кому я оставлю всё нажитое — Анечке? Впрочем, почему бы и нет… По сути, это она — истинное сердце этого ателье, а я — лишь декорация. Такая же ширма, как и вся мишура наверху. Смотрю на Анечку искоса, стараясь не шевелиться в кресле: она уже строчит на машинке со свойственной ей неутомимостью. Днём Анечка вьётся с измерительной лентой вокруг клиентов, обезоруживая своим обаянием даже отъявленных снобов, а ночью выполняет весь объём работы по шитью одежды. И держит рот на замке, а как иначе? Надо будет завтра узнать точно, допускает ли закон завещание в пользу андроида. Но я надеюсь, что мой Игорёк всё же вернётся.