time in a bottle

Взрослеть — это когда в горле клокочет. Кипящая дрянь, вязнущая на зубах, как только ты ею отплевываешься. И всегда приходится. И всегда придется. Не настоящей, так — воображаемой. И где-то меж ребер, чуть-чуть пониже, у дышащего на ладан позвоночника — здесь живут ненависть и злость. Спазм в горле — последствие и отголосок забытых ощущений. Чувство, когда ты, как торчок, зависаешь на бегущую воду, на точечку на обоях, на шорох ткани — ты знаком с ним чудовищно давно. Настолько, что ты вполне можешь считать его тем самым приятелем, которому кивнешь в толпе. Воспоминания уже не торкают, но потребность — физическая, и ты можешь страдать, глотать кокаиновую пыль, пока сердце не разорвется от переизбытка синтетических чувств и интимно-личных воспоминаний. Когда-нибудь, возможно, очень-очень скоро они задушат тебя. И тогда ты умрешь? Я — умру? Choke me, daddy. Я расскажу анекдот, хотите? Заходят как-то в бар слепой, безрукий и хромой… Жирная, как размазанная муха, точка. Точка-точка-точка-тире-тире-тире-точка-точка-точка. Сердце — ноль, мозг — фаза. Кровь, говорите. Качает кровь. Что это изменит? Миллионы миллионов в дырах тысячелетий всю жизнь прожили без участия этого органа. Прямо, как ты. Прямо, как я. Я же — мучитель свой. Я же — избавитель свой. Нож в спину от самого близкого? Воткнуть под самые ребра? Жри, сука, и давись. Я — сам себе Бенедикт Арнольд. Комиссия нравственности имени Меня объявляет меня предателем столько раз, что я лишаюсь права испытывать от чужой измены хоть что-то. Легион моей нравственной армии говорит — сопротивление бесполезно, и рядится в цветастые шмотки. Легион моей нравственной армии кричит — засади лезвие глубже, и прячется за ярким щитом. Даже то, что принадлежит мне, против меня. Хреновый из меня хозяин. Казалось бы, стоп-слово обговорили, все подписали контракт кровью на берегу — честность, хоть и жестокая, приди-приди-приди, переспелые фрукты и скорлупки от василисковых яиц — и все самое драгоценное отходит по праву первой затяжки самым близким. Но благие намерения, как известно, мостят дорогу в ад всем нам. И я говорю — жди, жди. Говорю — я иду. Говорю — всю жизнь иду. Я не жил, но простите мне эту маленькую ложь! Потому что Смерть не простит мне ничего. Хаос — вот что это. Люди — это хаос. Историей доказано, что они созданы разрушать. Жажда, ярость, необузданность — исполинские огни беснуются в их груди. Их сердца уже догорают. И мое — тоже. Все мы знаем это, но продолжаем молчать, делая вид, словно верим в лучшее. Миллениумы истязаний. Когда я оставлю себя в покое? Никогда. Бессонница — мелочь. Бессонница — причина. Бессонница — преддверие моего сумасшествия. Сколько лун прошло? Сколько я прожил Кругов? Один — очень несчастливое число. Но главное его преимущество — одиночество. Это значит, что тебя никто нигде не ждет, и ты можешь шляться по злачным местам столько, сколько захочется. Это значит, никого не интересуют твои дела, твои заботы, твои, мать их, моральные дилеммы, и ты можешь свободно заниматься тем, что общество привыкло считать сопливым плевком — морально разлагаться, обжиматься свободно с этим и той столько, сколько захочется. Я могу быть отшельником, воображающим себя гордым оленем с раскидистыми, ветвистыми рогами. Моя квартира тогда — мертвый город, полный книг и хлама. Моя квартира тогда — полуночный Лес, полный костей и гниющей плоти. Я могу быть мальчиком-зайчиком при потоках Бога, что смотрит в окно и опускает стыдливо взгляд при малейшем «привет». Никто не узнает, какая у меня замечательная коллекция книжек или находок с Изнанки. Я могу взорвать Лувр. Могу пустить по вене яд. Могу выебать девственницу прямо на алтаре, где еще с час назад крестили ребенка. Всем будет плевать. То немногое, что от меня зависит — степень наигранной грусти и сожаления в голосе тех немногих, кому не-повезло-со-мной-познакомиться. Я уже слышу интимно-личное — он был таким… хорошим, знаете? Знаем-знаем. Хороший, как… …Мертвая, но вполне пригодная шлюха. Кто бы мог подумать, что жизнь моя станет похожа на анекдот про стюардессу, но что-то я не вижу себя сидящим у руля самолета с кодовым названием «Жизнь». — Здравствуй, Смерть. — Я опять забыл закрыть двери? Впрочем, это не новость. Даже если ты выпавший из челюсти социума молочный зуб, хотя бы иногда твоя зашторенная наглухо нора заполняется людьми. Они тебе совершенно не нравятся, и их, скорее всего, ты видишь в первый и последний раз. И — что за недо чудо небесное! — никто из этих людей не может хотя бы на гребанную толику уменьшить зияющую дыру прожорливого одиночества. Потому что на самом деле эти люди не здесь и никогда не были здесь. Даже если я привел их сам, рассчитывая трахнуть или поговорить по душам в кислотном приступе любви ко всему живому. Я трахаюсь с ними так, будто от этого зависит моя жизнь. Я говорю с ними так, будто стоит мне заткнуться и мой язык вырвут, оставив лишь кровоточащую рану. Потому что когда меня попустит, весь этот пиздеж начнет вызывать тошноту, ебля — отвращение, а постепенный выход из второсортного Эдема — вязкое раздражение, разбавленное мыслями о том, где бы мне достать еще. — Нет. И я просто замолкаю, глядя стеклянными, рыбьими глазами на то, как он стряхивает пепел на оранжевый ковер. Наблюдаю за движениями его потрескавшихся губ. Представляю, как глубоко он проваливается в зловонные складки мироздания, пока я откидываюсь на скрипучую спинку дивана. Мне не нужно успокоение и прощение, я хочу апельсиновый сок и крэк, что будет жечь мои губы. — Пидора ответ. Сейчас я как никогда хочу стать невидимкой, чтобы тихо звереть и плеваться ядом в своей тесной черепной коробушке, поглощая стрихнин. Никогда больше не видеть своего лица и рук. Для не-жизни мое тело слишком неуютно. Для не-жизни оно слишком похоже на место, где пропали мои лучшие дни. Я по-своему люблю его, но совершенно не желаю возвращаться вновь. Сам того не замечая, я стал хуже, чем хотел того сам. М о р а л ь н ы й р а с п а д. — Перестань. Мы оба знаем, зачем я здесь. Перестань юлить, Смерть, хотя бы раз взгляни правде в глаза. Сигаретный дым — мой? Его? Наш? — забавно поднимается к потолку. А я думаю — это так мучительно. Думаю — это так мучительно, когда ты кого-то бросаешь, а он тебя — нет. Жаль-жаль. Рыжий — Слепой. Смерть — танцы-на-костях — Слепой. Рыжий-Смерть — море-крови-василисковы-скорлупки — Слепой-Хозяин-Дома. — Смерть. Загнанный в ловушку рассудок продолжает выдавать истошное отрицание — НЕТ-НЕТ-НЕТ-НЕТ-ТОЧКА-ТОЧКА-ТОЧКА-ТИРЕ-ТИРЕ-ТИРЕ-ТОЧКА-ТОЧКА-ТОЧКА — так, будто это спасет. А он зачем-то зовет меня по мертвому много лун имени, а я старательно делаю вид, что потерял слух и ковыряю ранки на губах ногтем. — Смерть. Артериальное давление в моих выжженных венах искажает дофамин. Сейчас мне совсем не верится, что это прекрасное вещество стимулирует мою тошноту. Я уверен — так Мать-Природа нежно намекает мне на то, что переизбыток счастья в организме до добра не доведет. Я уверен — так Мать-Природа интимно шепчет мне прямо в шею о том, что от счастливых лиц своих детей Творца тошнит. — Смерть. Немного меньше дофамина — и ты в депрессии. Немного больше дофамина — и ты в местном психиатрическом отделении лежишь связанный по рукам и ногам. Мой дофаминовый билет в Сейлем в один конец. Как там? Рыжики в средневековье, да? Я уже чувствую запах паленой плоти и волос. — Я не знаю, к кому ты обращаешься. Этого человека здесь нет, парень. Если ты ищешь какого-то своего старого знакомого, советую хорошенько поискать в другом месте. Здесь только я. Лето на четыре-одиннадцатом месяце весны. Я смотрю на него со дна шахты, и она заполняется горечью едва уловимых смыслов его слов. Я теряю контроль. Мне совсем-совсем-совсем не нравится терять контроль. Слепой откидывает назад темные и спутанные волосы, а я гляжу на ползущую за его спиной кровавую магистраль. Интересно, о чем он думает? Может быть, о том, что не в силах изменить? Я бы на его месте так и думал. Что я и делаю всю свою ебучую не-жизнь. Сожалею, думая о том, что было бы, если… …Я свернул назад. … Я пошел за ним. … Я был кем-то другим. Сегодня я объявляю это место собственной Свободной Зоной Боулдера. Сегодня в прямом эфире я буду отстраивать по камушку город собственного декаданса. Буду раскапывать трупы своих навязчивых страхов и идей. Я слышу, как трещит бумага, когда Слепой затягивается, и лицо его на секундочку освещает алый огонек. Пиздецки красиво. У меня почти встает. Но почти — не считается. Я не люблю полумеры. — Смерть… Ладно. Ладно. Рыжий, я хочу задать тебе вопрос. Можно? — Ты уже задал его. — Так да или нет? — Это уже второй вопрос. Ты говорил об одном вопросе, Бледный. — Прекрати увиливать. — Мм? Изобразить вялую заинтересованность на лице, выкрутить рычажок с названием «я не понимаю, о чем речь» на самый максимум. Я делал это столько раз, что уже не уверен, не стало ли это частью меня самого. Моим новым телом. Это была бы моя личная неоэра — новенькое тело с чистыми легкими, не вздувшимися сине-фиолетовыми венами; целыми, никогда не дававшими трещин, костями. Другое лицо, новое имя. И член, длиннее на целый дюйм. Открыть прямо здесь и сейчас, пройдя лезвием по подарочным венкам. Вдоль, а не поперек. Персональный Ящик Пандоры. Приглядись — здесь мелким шрифтом призыв вскрыть его хрустящую обертку и заглянуть внутрь. Я стряхиваю пепел на оранжевый ковер и думаю, что даже если мне представится шанс изменить все на будущем Круге, я его проебу. Поэтому все призрачные перспективы я давлю тупой стороной ножа и как следует втираю себе в десна. Если бы я имел шанс изменить свою жизнь прямо сейчас, я бы прогрел его в ложке над зажигалкой и еще горячим прогнал бы по паховой вене — потому что вены на сгибах моих локтей, на запястьях спрятались внутри разваливающегося на яичные скорлупки тела. В общем, живи я чужой жизнью — я бы похерил и ее тоже, чтобы потом лечь на рельсы, ждать свои 8:30, Бостон — Вашингтон, и чувствовать, как по жилам течет чистый блюз, а Пинк Андерсон тихонечко напевает «Try some of that». Я равнодушно смотрю перед собой взглядом мертвой рыбы, и почему-то мне кажется, что темные его локоны сейчас горят светлым пламенем несравненной Евлалии, и обжигают ему спрятавшийся за тонкой пергаментной кожей висок. Хочется подуть и поцеловать место реально-нереального ожога. Люди почитают Альфреда Дугласа, хотя никакой он не благородный юноша. Людям нравится Лари Андервуд, хотя никакой он не симпатичный парень. Люди почитают тебя, Вожаче, хотя ты несешь с собою запах переспелых яблок и клюквенную кровь. Люди любят тебя, Слепой, хотя шаг твой всегда хрустит на подкорке выломанными до оглушающего визга костями. Поступь твоя всегда хлюпает-чавкает-плещется вязкой, темной кровью. — Рыжий… — Я слушаю тебя о ч е н ь внимательно. Когда мы встретимся снова вне мира, я буду зваться иначе. Мне всегда нравилось имя Фрэнк. Или Джорджи. Может, я стал бы зваться Джозеф. Спи крепко, молись Димпне. Иначе конец всем нам. — Я оставлял тебе подарок. Где оно? Рыжий, все рушится. Да, все рушится к хуям собачьим. Вот незадача. Рыжий, ты в опасности. Да, я в опасности. Вот беда. Рыжий, нужно бежать, мать твою, и спасаться, пока — тик-так-тик-так — время еще есть. Да, конечно, бежать как можно дальше, почему бы нет. Поэтому — нет. Никто, блядь, не поднимет свою тощую задницу с проперженных кресел. Этот снафф вы досмотрите до самого конца вместе со мной. До ебучих титров и сцены после. — Перо? Главный недостаток одиночества — вероятнее всего, ты подохнешь в богами забытой канаве, когда надоест спасать самого себя. — Да, перо. Где оно? Главный недостаток одиночества — ты никогда не перестанешь делать то, что обязательно убьет тебя. — Ах, перо. Да-да, точно. Его нет. Я его сжег. Вот и все. Шах и мат, Крысиный Король проверяет остроту топора собственной шеей на счет раз… Два. Три. L a f I n