time in a bottle

Я встречал мальчишку — очаровательный, право слово, сплошное детство на сбитых коленках и покрытых молочной пеленой глазах. Тогда он попросил у меня возможность видеть чужие сны и заткнутую дурман-травой тыкву-горлянку. И я говорю ему — у тебя есть все, чтобы жить. Говорю ему — иди, иди. Говорю — грей его у сердца, а когда он вылупится, пусти в ручей, где нет хищных рыб. Говорю — на сороковой день он созреет. А мальчик спрашивает — а на двадцатый? Скука — сука, простите за каламбур, вечный спутник, дружок-пирожок. Смерть из яйца не принесла ему никаких сверхспособностей, глаза не научились видеть в темноте, оставаясь такими же, как и у любого представителя легиона по имени Человечество. Боль и безумие Рембо. Как жаль. Как жаль. Тик-так. Тик-так. Слышно, как стучит собственное сердце, пытаясь разогнать вязкую кровь и кислород по пустым и мертвым легким. Мерзость, но я никогда не был брезгливым. Отвращение — привилегия впечатлительных. Отвращение — преимущество эгоцентризма. Отвращение — наводнение безответной любви Сартра. Из черепа Крысы — пятая симфония. Что хочешь? Расскажи мне о том, что чувствовал или думал, когда умерла твоя последняя надежда на нормальную жизнь? Когда разбились все твои мечты? Я спрячу твое воспоминание в резную шкатулку. Спрячу душу во флакончик из-под духов. Спрячу запахи и мысли в ореховые скорлупки и фруктовые косточки. Что хочешь? Что хочешь? Что хочешь? Всем им нужны шестеренки от разбитых часов. Каждая из них — кусочек мертвого-живого сердца. Эй, приятель, вот тебе парочка мертвых шлюх из моего секретного сундука, позаботься о них, хорошо? Я немного устал. Проваливай. Посмотри на мой хладный труп, дорогуша, пока я внутренне содрогаюсь от хохота. Это проблема современности — шедевры древности умирают, потому что краски их были недолговечны, а иногда откровенно плохи. Они не для этих эпох. Но наступают тяжелые времена, и часы, проведенные наедине с собой, все больше напоминают удушье на виселице в кольце толпы, изнывающей под открытым небом от жары. Я больше не могу вспомнить, на что тратил столько свободного времени, когда мне нравилось быть одному. Новый круг. Новый круг. Новый круг. Говоришь со всеми, кто слушает, хватаешься за возможность провести время среди чужих, лишь бы вверить себя в их руки, чтобы немного отдохнуть, потому что тебе страшно. Теперь ты пугаешь сам себя. — Ее глаза были такими мертвыми, — смеясь, говорю я и хлопаю собеседника по плечу, — Такими мертвыми, как… Отдаешь все, надеясь в глубине души, что это никогда не вернется к тебе. Я знаю, как сильно нежна ночь Фицджеральда. Знаю, какое из своих колец Уайльд любил больше других. Это больше не имеет права находиться внутри. Еще немного, и затрещу по швам, если замолчу Я чувствую себя очень плохо. Я чувствую себя так, будто меня написал Дали. Каждое из падений — Рейхенбах, которому нет конца. Исполнены все американские мечты, и голова Иона Крестителя покоится у Саломеи в тонких руках. И я понимаю, как чертовски устал жить. Новый круг. Все вещи, которые казались мне важными — скорлупки от орехов, блестящие браслеты, книги и музыка, журналы и значки, — все подвиги, которые я успел и не успел совершить — все-все-все становится бессмысленным. Новый круг. Там, куда я ухожу, больше не будет ничего. Ни шкатулок с сюрпризами. Души в баночках из-под духов покроются пылью. Запахи выветрятся из фруктовых косточек. Может быть, сегодня я умру. А может быть, сегодня умрет моя вера в жизнь. Если я умру, то точно проведу много дней и одно лето в аду. Сейчас я вижу лестницу в небо. И эта лестница горит.