сувенир

      Чего Лукас никогда не мог понять, так это бесконечных сетований окружающих на погоду или времена года. Можно подумать, от вечного нытья перестанет идти дождь или станет легче дышать в жару. У каждого сезона, как и у людей, есть свои достоинства и недостатки, нужно только их разглядеть — достоинства. И смириться, по возможности, с несовершенствами.       Вот, как с невесткой, Розмари. Поначалу, это он помнил отчётливо, хотя за столько лет многое подзабылось, молодая супруга старшего брата показалась ему осенним дождём — эдаким нудноватым и невзрачным. А потом, постепенно, обрела краски и некоторую живость. Теперь вот, уже излишнюю живость, грозя превратиться в разорительный ураган.       Как оказалось, оба они любили осень. Только по-разному. Лукас любил сезон охоты, её светлость Розмари — сезон балов. Граф не уставал любоваться полями, с которых собран урожай, амбары, полные зерна, и подвалы, изрядно заполненные к приближающейся зиме запасами, герцогиня же — своими платьями и драгоценностями. По крайней мере, такое впечатление складывалось у Эдера, и оно вновь подтверждалось, когда посыльный из герцогского замка привез письмо от невестки и счета на подпись. Его Сиятельство в голос ругнулся, здорово раздражаясь, стоило пробежаться глазами по строчкам, особенно тем, что подчеркнул управляющий замка Флюскёниген. Да она издевается! — листы полетели на стол, а граф подошёл к окну, прикрыть створку, чтобы ветер не сносил бумаги со стола. Новые платья, новые кружева, новая обивка для экипажа… Платьев в гардеробной у герцогини столько, что можно нарядить целый взвод. А то и два, это если взять и летние, и зимние. Представив солдат в сапогах, при усах и в бальных нарядах, Лукас фыркнул раз, другой, а потом рассмеялся.       Ну, что тут поделаешь — женщины. Всё ещё посмеиваясь, Лукас распечатал конверт и развернул письмо. Почерк у герцогини (её светлость не выносила уточнения «вдовствующая», оставляя его свекрови) был выше всяких похвал, даже секретарь Эдера не выводил буквы столь старательно. И передать то, что хотела, Розмари всегда умудрялась парой строк так, что сразу становилось понятно — в каком она настроении и чего именно желает. Сейчас же Лукасу пришлось дважды перечитать послание, чтобы разобраться. Улыбка исчезла, брови нахмурились. Под ворохом приветствий, сетований на бесконечный дождь и капризы Себастьяна — трёхлетнего племянника Лукаса и теперешнего герцога Эрнсте, — еле удалось выудить нешуточную тревогу. Спокойная и рассудительная, расчётливая, немного тщеславная Розмари не была склонна к необоснованной панике. И уж если просит его о помощи, значит дело действительно серьёзное.       Гость, на которого в письме, не желая доверить мысли бумаге, намекала герцогиня, привёз тревожные известия. Засунув счета на наряды подальше в ящик стола, Лукас задумчиво сложил письмо, убрал его в конверт и постучал им по столу. Со дня гибели старшего брата прошло три года. Четыре — после трагической кончины отца. Смерть старого герцога и его наследника в один год в своё время вызвала немало толков и подозрений. Однако ни одно из них не подтвердилось, хотя и опровергнуто тоже не было. Вспомнив про вчерашний дождь, граф Леонхард велел седлать лошадей ему и сопровождающим, быстро сделав выбор между: добраться быстро, но по самый верх ботфортов в грязи, или с удобствами, но медленно, каждый раз дожидаясь, пока экипаж вытащат из очередной грязевой ямы — в сторону скорости.

***

Огромное количество всевозможных правил поведения порой Лукаса ужасно раздражало. Все эти лишние поклоны и приседания, ограничения и нормы в одежде и прочем — вот кто придумал, что на даме не должно быть более 13 украшений? Почему не двенадцать или четырнадцать? Почему пуговицы с жемчугом считаются тоже в общее число? Или вот — зашёл он в гостиную с хлыстом. Вообще-то, Лукас не оставил его при входе потому, что спешил и не нашёл куда пристроить, а дворецкий замешкался. Но теперь по правилам хорошего тона выходило, что он мимо шёл и не намерен задерживаться надолго. Кстати, хлыст нельзя класть под кресло — это ужасно неприлично, зато вполне приемлемо — бросить на виду, на каминную полку — где логика? Эдер покрутил рукоятку хлыста в руке, когда вошёл и таки пристроил над камином. Выглядело весьма… впечатляюще.       — Доброго всем вечера, — покланялся снова, уже когда расстался с хлыстом и оглядел гостиную. Невестка не оценила его стараний, но вряд ли кислое выражение лица герцогини связано именно с грязью на его сапогах. Скорее оно — выражение — появилось там с момента прибытия незваного гостя, что по-хозяйски развалился в любимом кресле покойного герцога у камина. Однако изобразила улыбку и выразительно протянула руку, отчего всколыхнулся пышный стан. Замужество и рождение наследника явно пошло даме на пользу. Но. Вот обычай наклоняться к женской руке Лукас весьма и весьма одобрял. Виды же открываются самые, что ни на есть прекрасные. Граф с удовольствием полюбовался округлыми полушариями, в волнении вздымавшимися над корсетом чуть чаще обычного — граф не тешил себя иллюзией, что это ввиду его близости. Скорее, герцогиня сдерживала желание немедленно начать укорять его во всевозможных грехах и обвинять в различных неудобствах своей жизни. Кружева — довольно тонкие, изящные и несомненно дорогие, таинственным облаком заманчиво прикрывавшие эти самые округлости, граф тоже оценил. За них же семейные деньги заплачены. Да и огонёк, появившийся в глазах хозяйки гостиной нельзя было не заметить. День и вправду обещал стать нескучным.       — Доброго вечера, дорогой граф. Мы вас, право, не ждали. — Взгляд герцогини вещал об обратном, но Лукас позволил себе снисходительно улыбнуться, мол, какие там церемонии между близкой роднёй.       — Господа, позвольте мне представить вас друг другу. Ваше сиятельство, мой нынешний гость, — на правах хозяйки дома продолжала герцогиня, — барон Густав Рейне, сосед и добрый друг моего отца. Он передал мне письма и благословения от всей нашей семьи и… просто посетил меня.       — А тот, кто присоединился к нашей беседе, никто иной, как Лукас Эдер, граф Леонхарт. Герцогиня достала крохотный платок из-за манжета, промокнула несуществующую слезу в уголке глаза.        — Граф Леонхарт — младший брат моего покойного супруга, опекун моего сына, мой сосед и… — тут последовала небольшая пауза, при которой женщина скосила глаза на Лукаса. — И мой добрый старый друг. А теперь, если позволите, я вас ненадолго покину. Нужно распорядиться об ужине, раз у нас неожиданные гости. Гостей в Флюскёнигене (замке, по названию которого позже нарекли столицу герцогства, что постепенно разрослась из посёлка, расположенного у его стен), могли принимать в неограниченных количествах в любое время дня и ночи. Герцогиня предоставила Лукасу возможность расспросить гостя самому, что тоже было тревожным знаком. С тех пор, как овдовела, невестка обычно стремилась первой подать именно свою точку зрения.       — Погода нынче просто отменная. Дорога так и стелилась под копыта лошадей, я получил истинное удовольствие от скачки. Но думаю, на этом можно закончить разговоры о погоде и перейти к делу, так? — спросил он у барона. Пожилой мужчина — действительно мог быть другом отца Розмари, — согласно кивнул.       — Я поспешил сюда с не самыми радостными вестями. И хотел, чтобы их услышали именно вы, опекун малолетнего герцога Себастьяна.

***

Известие о том, что карета герцогини Эрнсте перевернулась на обрыве и её светлость Розмари погибла, достигло графства Леонхарт в первые дни зимы. В этом году холода нагрянули вовсе не по календарю — уже в конце ноября лужи поутру покрывала тонкая корка льда. Записку от капитана замкового гарнизона Лукас читал, стоя у жарко натопленного камина, но пальцы всё равно леденели. Племянника так и не нашли, возможно его уволокли звери, ведь герцог был так мал. Хотелось заорать в голос, но Лукас лишь смял обрывок бумаги и бросил в огонь. Пламя жадно слизывало наспех нацарапанные строки — воины из замкового гарнизона сделали всё, что смогли. Извлекли карету из оврага, доставили тело Розмари. А он ведь не просто советовал или просил её оставаться в замке, под защитой мощных стен. Он требовал, чтобы невестка не подвергала опасности жизнь наследника рода! Барон Густав Рейне не зря спешил к ним поздней осенью — он предупредил, что король более не намерен ждать, когда закончится затянувшийся траур герцогини Эрнсте, и намерен сам подобрать ей супруга из числа преданных ему дворян. По сути — собирается назначить своего человека управлять этими землями, а герцогиня может или выйти замуж, принимая королевскую волю, или отправиться в обитель Создателя. Судьба малолетнего герцога повисла на волоске — три года слишком хрупкий возраст, а дети часто болеют. Лукас настоятельно советовал невестке не покидать стен замка — они выдержат даже долгую осаду. Дождаться ответа от их родни и друзей о возможности заключения помолвки. Конечно, Розмари заламывала руки и уверяла, мол, после гибели мужа она намерена оставаться вдовой до конца своих дней. На деле — просто хотела править герцогством единолично. Почти — опекунства никто не отменял. Но помолвка - не брак, может длиться годами, зато будущий супруг имеет возможность вступиться за невесту. Словом и… войском. Кандидаты в мужья и консорты были, но не каждый изъявлял желание открыто противостоять королевской воле. Время шло, послы из столицы стучали в ворота Флюскёнигена всё чаще, нервируя герцогиню депешами, и она не выдержала. Сбежала под покровом ночи, направляясь в отцовские земли. Сама или кто надоумил — уже не узнаешь, да и не важно, леди погибла. Лукас лишь просил — с помощью серебряной монеты, конечно, — сообщать ему что и как в родном замке. Ему и в голову не пришло, что Розмари решится на крайности — она тряслась над сыном и пеклась об его интересах, — а то бы попросил задержать взбалмошную герцогиню до его приезда. Выезжал он в Флюскёниген не мешкая, прихватив лишь самых преданных людей. Семью с вечера отправил под защиту стен обители, сократил дорогу и вошёл внутрь по одному из тайных ходов, известных немногим. Успел вовремя — под воротами трубил гонец, а за ним на дороге гремели латами вояки. Лукас прищурился, пытаясь рассмотреть герб на щитах и не мог. Спешили наёмники, даже знаков нанимателя не обозначили. Утро выдалось морозным, звонким, ярким.       — Если его величество послал вас исполнять свою волю, то хоть покажитесь, — усмехнулся Эдер, глядя вниз с крепостной стены. — Не оруженосца же он послал?       — Вы же должны спать у себя в замке, в тёплой кровати, под боком у жены, граф, — один из латников выехал вперёд и поднял забрало.       — Боюсь, барон Локк, вы сами зря покинули постель в такой холод, — узнал Лукас дворянина, одного из самых верных приближённых нынешнего короля. — Пока моего племянника не нашли, я старший представитель семьи Эдер, можете обращаться ко мне «ваша светлость, герцог». И ворота останутся закрытыми, пока не начнут прибывать мои люди, чтобы присягнуть.       — Вы же знаете, что стоять вам там недолго, Эдер? — барон сердито выпустил облако пара, явно приговаривал негромкое ругательство.       — Все мы лишь гости в этом мире, по воле Создателя, — не стал спорить Лукас и махнул командиру арбалетчиков, чтоб проводили залпом незваных гостей.

***

Уезжая из отчего дома совсем юнцом, Лукас поклялся сам себе, что никогда не полезет в придворные интриги. Достаточно того, что отец всю жизнь провёл в столице, угождая Гордену Третьему, пытаясь изо всех сил удержаться в кресле советника. Старший брат не был столь рьяным царедворцем, но и он, стоило дорогам просохнуть, стремился из замка в столицу — его манили шум, бурление сплетен, суета. Лукас хотел проводить зимние вечера у камина с бокалом вина, а летние, к примеру, с удочкой на берегу пруда. Он уже карпов приказал в пруд запустить! Но королевский посыльный прав — герцогство не оставят в покое. Эрнсте слишком большое, расположено в центре королевства, богато лесами и плодородными пашнями. И пусть серебряный рудник истощился, по землям герцогства протекала Эрна — главная водная дорога страны, а семья Эдера владела причалами, лодками, складами почти в каждом посёлке на обоих берегах реки, потому они никогда не бедствовали — одна аренда складов давала неплохой доход, не говоря о прочем. Начать отстаивать сейчас родовое достояние — это со всего маху влезть в политические распри, как раз то, чего зарекался не делать. Так ведь спокойно жить не дадут, сколько не кричи, что никогда не мечтал о герцогской короне. Но раз уж приходится играть, когда все карты розданы не тобой и не тебе, почему бы и не достать из рукава надёжно припрятанный… пока не туз, но явно козырный — пусть будет валет.

***

«Любезный кузен! До меня доходили вести, что ваши опекуны убеждены в преждевременности путешествия, которое вы могли бы совершить в ближайшее время, будь обстоятельства более благоприятными. Я, со своей стороны, готов всячески поддержать вас в данном начинании, будь то средства на проезд, ваше содержание или иные расходы. Вплоть до того, чтобы обеспечить вас скромными, но памятными сувенирами.» Забытый, выросший в умеренных, а по королевским меркам, так вообще нищенских условиях — опекуны стремились укрепить дух наследника свергнутой династии, подготовить его к возможным лишениям, хотя куда уже больше, — принц обладал на редкость раздражительным нравом. Алистер всячески боролся с этим своим недостатком, по большей части безуспешно. В словах «любезного кузена» ему слышалась насмешка. Ни разу за все семнадцать лет изгнания Эдеры не поинтересовались — у него лично, — его мнением или самочувствием. Но ведь знали прекрасно, что он ютится у родни, которая кормит его из милости. И в туманной надежде на милости возможные, если вдруг, когда-нибудь, скорее никогда, он обретёт толику былой власти и могущества Фельсенбергов. Алистер сердито смял злополучное письмо — плотный однако лист, кузен может позволить себе дорогую бумагу, — и хотел было швырнуть его в камин, как в ладонь ему серебряной рыбкой скользнула монета. Увесистая. Со знакомым профилем на аверсе. Сердце принца без королевства пропустило удар — он и забыл уже, как выглядело изображение его отца на деньгах. Словно не веря глазам, Алистер поднёс монету к пламени свечи, повернул так и эдак и чуть не закричал от охватившей его радости.       Он всё не так понял, позволив раздражению взять верх! И чуть не совершил роковую ошибку. Более подобное повториться не должно — это урок. Герцогство Эрнсте единственное, кроме горного Нордхейма, могло похвастаться месторождением серебра. Вот только в горах Нордхейма оно залегало в глубине скальных пород, а В Эрнсте — близко к поверхности, что позволило Эдерам не только разбогатеть, но и заполучить уникальное право на поставку серебра для королевского монетного двора. Когда Фельсенбергов свергли, и Кровавый Бастард утверждался на троне, Эдеры заявили, что рудники затоплены и серебро утеряно. В тот год действительно Эрна разлилась, как никогда, наводнение разоряло целые посёлки и города несли убытки. Рудники Эдеров несколько раз проверяли представители королевского дома, но вердикт всегда был одинаков — серебро там исчезло. Металл для монетного двора теперь приходилось добывать в горах или закупать в Эрвесе. Понятно, что серебра в монетах стало меньше, а примесей — больше. И вот сейчас на ладони Алистера поблёскивал настоящий полновесный серебряный… сувенир. Который обеспечит не только дорогу к трону, но и поможет его удержать после. Конечно, один граф Леонхарт подобного чуда не совершит, но такая поддержка способна запустить движение из костяшек домино, вовлекая и других желающих сменить власть, недовольных, просто авантюристов.       Алистер крепко сжал монету в кулаке и разгладил лист с письмом на столе. Следует перечитать заново, что там пишет «любезный» кузен.