Все шансы

Началось всё с неожиданного звонка. Егорушка сам на связь почти никогда не выходил, если только написать место встречи. А тут… Позвонил с какого-то левого номера… Андрей до самого последнего не мог определиться, чем именно руководствуется — жаждой мести, любопытством, или всё же желанием оказаться с Дёней в одной постели на трезвую голову. Чтобы помнить… Не стыдный короткий момент почти на виду у озабоченной публики, и не пустое утро после случайного секса, а всё — нежность и ласку, и… Но то, что он всё же решится на такую авантюру — вот это было бессомненно. И в какой-то момент он даже решил для себя, что не будет смешивать личное и бизнес. И получит от этой встречи максимум. Поэтому он позвонил Анечке, назначил встречу, и тут же получил обратный звонок. — Может, где-то посидим? Или дело сугубо по бизнесу? — без приветствий начал Баринов, и Андрей выдал заготовленный ответ. — Вином угостишь? Так они оказались в том самом погребе, с тем самым, недопитым вином в декантере. Оно было уже совсем выстывшим, всё же неделя прошла с их прошлой встречи, но не это было важно. Потому что Андрей, остановив движение чужой руки, глядя прямо в глаза Дёне очень чётко попросил: — Трахни меня. Я хочу… Так давно хочу, что и вспомнить сложно. Не по пьяни, не для… Я соскучился по тебе. Я скучаю… — Ух… Это что-то новенькое, Энди-Дэнди… Обязательно было так… Пошло? — Не хочу намеков, пространных разговоров о нюансах, о полутонах… Хочу целовать тебя полночи, хочу… С ума сойти хочу от кайфа, и так только с тобой может быть, Дёня. И танцевать вокруг да около, что-то выдумывать, чтобы сделать вид, что мне интересна беседа… Мы можем потом поговорить, а сейчас… Покажешь мне, как это? Я… — он смутился, сейчас уже совсем по-настоящему. Если сразу, с его воинственным настроем, он старался изобразить эти неловкость и смущение, то теперь он залился румянцем и не мог заставить себя поднять взгляд. — Я хочу тебя. Очень… — Покажу свою спальню, ты не против? — немного неловко и настороженно ответил Денис. Он не ожидал такого от Золотовского. Это было не в его характере. Он скорее набросился бы с поцелуями, а потом бы уже и просить не пришлось… Баринов подошёл к двери, протянул руку, приглашая вверх по лестнице, а потом резко перехватил ладонь Андрея. Потянул на себя мягко, поцеловал в щёку, и увидел реакцию уже куда более привычную. Переплёл свои пальцы с его и пошёл наверх первым. Оба ощутили странное дежавю: между ними было много таких моментов в юности. Когда они держались за руки поздно ночью, доходили до их комнаты в общаге, вот так — тихонько, нежно, разделяя тайну надвоих. А потом, за закрытой дверью любили друг друга. Сейчас было похоже. Они улыбались, прикасались робко и походя, но даже поцелуя между ними не случилось. И лишь когда Баринов закрыл за ними дверь в свою спальню, они поцеловались. Не бешено, не агрессивно, наоборот. Смакуя, растягивая удовольствие, постепенно наращивая в эмоциях страсть и жажду, они позволили себе ту нежность и даже ностальгию, которые теплились в них обоих всё это время. Раздевались медленно, помогая друг другу, оценивая те изменения, которые претерпели их тела за эти годы, наслаждаясь близостью. Неторопливость и вдумчивость стали для них кредо в эти минуты. Когда Андрей расположился на простынях, несмело, но уверенно разводя ноги, приглашая к продолжению, Денис вдруг замер. — Готовился? Золотовский покраснел и смутился. — Нет… Я… Ты… Денис шумно выдохнул, сжал зубы, будто ему было больно сейчас, а потом опустился на край кровати. — Дай мне минуту… Я боюсь не сдержаться, я так много думал об этом… Андрей подполз к нему сзади, обнял со спины, прошёлся ладонями по плечам, поцеловал в шею, не отстраняясь ни на дюйм. — Я буду здесь… — Да, сейчас да, но только ночью… Если, конечно, останешься… А потом… Ответить на это Андрею было нечего, да и вопроса не прозвучало. Он только прижался сильнее, обхватывая ещё крепче, словно пытался удержать Баринова здесь, не отпустить, не дать уйти. — Почему ты здесь? — спросил Денис, поглаживая руки Золотовского, лаская, расслабляясь, стараясь примириться с тем, что происходит, не понимая до конца всей подоплёки. — Здесь я хочу быть, Дёня… Иди ко мне… Эта фраза так часто звучала между ними, она имела почти сакральный смысл, потому что намного чаще, чем в постели, она звучала просто в быту. И обозначала она другое — «ты мне нужен», «я тебя люблю», «я рядом для тебя»… И впервые она была произнесена задолго до того, как Андрей осознал свою тягу к своему другу в постельном плане. Естественно, у Баринова не было шансов. Он замер на мгновение, а потом завалил своего Энди-Дэнди на кровать, извернулся, и впился губами в губы, всё так же неторопливо и сильно, всё так же вдумчиво и правильно. Он его не растягивал, а играл с его телом, как с давно уже позабытым инструментом, он не спешил, не стремился как можно быстрее получить в своё распоряжение, и первый оргазм в эту ночь Золотовский испытал от пальцев и губ, языка, дыхания. Он почти слетел с катушек, однако Баринов не позволил ему перейти в похоть, замедляя, заземляя, снова распаляя медленно и страстно, тягуче и совершенно бесстыдно. Денис его всего исцеловал и затрогал, поворачивая то на спину, то снова на живот, будто хотел заново пометить его тело своими губами и руками, стирая прошлое. И когда, наконец, вошёл в него, тоже не сорвался в бешеный темп, доводя до оргазма неторопливо, входя глубоко, поводя бёдрами, надавливая на спину, чтобы увидеть тот самый прогиб, который сводил его с ума по юности. Он без устали гладил его, выписывал пальцами и языком странные символы на коже и любил. Любил, любил, любил, долго, со вкусом, не просто втрахивая в матрас, как думал об этом Андрей, а делясь своими ласками, нежностью, чувственными намёками на касания. Золотовский уже валялся без сил, не имея даже желания шевелиться, а Денис всё ещё целовал, всё ещё нежил, всё ещё признавался. Не словами, нет. Это было по новому, этот, последний раз, когда Андрей лежал на боку, а Баринов выписывал невероятное своими бедрами, создавая столько ощущений внутри, что Золотовский видел звёзды перед своими глазами. Так у них не было, это был уже другой опыт, с кем-то другим, чужим, и совершенно неожиданно Андрею стало больно. Что у Дениса кто-то был. Что он кого-то другого тоже любил. Но наслаждение выбывало звуки из его горла, а дыхание сбивалось от удовольствия, и эта боль почему-то оставалась внутри, не выражалась в стонах и криках, затихарившаяся в самом потаённом уголке души. И поцелуи, лёгкие касания, благодарность за разделённое удовольствие — всё это было признанием, которое теперь Андрей жаждал услышать прямо. Он уснул, даже не отметив, как Дёня встал, чтобы вытереть их следы, не чувствовал, как Баринов вернулся в постель, как улёгся рядом, не чувствовал, как его обнимали весь остаток ночи, и как Денис долго смотрел на него утром, перед тем, как уйти. Поцелуя он тоже не чувствовал. Эта ночь его вымотала и высушила, забирая всю осторожность и чувствительность к реальности. Но последней мыслью было всё же сожаление. Проснулся Золотовский поздно. И увидел часы, чертыхнулся. Он здесь всё-таки не просто так оказался, и вот так буквально проебать свой шанс было бы суперглупо. Он уже почти смирился, что придётся снова вернуться сюда под тем же предлогом, но увидел в окне очень интересную картину — Баринов бегал по лужайке, гоняя мяч с мальчишкой лет пяти. В голову полезли разные мысли, но время не терпело. Игнорируя душ, Андрей повернул замок на двери, не желая лишних глаз, и направился к сейфу. Цифры шифра он знал лишь примерно, но вера в Егорушку у него была неимоверная, а потому со второго раза он подобрал нужный код. Дата их первой вместе проведённой ночи… Ничего себе сентиментальность… С другой стороны — это тебе не день рождения мамы, который можно и узнать в документах или сводках, это то, что никто из них нигде не афишировал. Деньги, уставы, завещание его не слишком интересовали. Тонкая полупрозрачная синяя папка. С единственным документом. С тем, что Баринов хранил, как зеницу ока, который перекладывал из каждого сейфа в новый, которую доставал иногда, но никогда не показывал содержимое никому. Откуда у Крамса эта информация всплыла, одному богу известно, но Андрей подумал, что пришла, наконец, информация из-за бугра. Сейф был небольшим, и Золотовский уже перебрал всё, но той самой синей полупрозрачной не видел пока. Он снова перебрал стопку, раздражаясь, переживая о том, чтобы не спалиться. Глянул в окно, но Дёня всё ещё был во дворе. Стараясь успокоиться и действовать медленнее, Андрей снова аккуратно просмотрел все папки, приподнимая верхние страницы, и в одной из них, плотной, красной, будто от диплома обложка, нашёл. И правда, полупрозрачная. Даже доставать документ не нужно, чтобы прочесть… Старая, затёртая, местами заломанная. Как и бумага внутри. Написано от руки… Ещё раз посмотрев в окно на Дениса, он уже хотел сфотографировать этот компромат, чтобы изучить его подробнее дома, но скользнул глазами по первой строчке. «Энди-Дэнди, родной мой. Я пишу прощание, потому что не смогу сказать это тебе лично. Я не стал бы ставить тебя в такое положение. Я тебя люблю…» Первой мыслью было то, что Крамс ошибся. Не мог этот документ быть компроматом. В тех формулировках, что Егорушка преподнёс новости, это должны были быть махинации или что-то скандальное. Но не это… А потом Андрей задумался и понял, что это он так воспринял слова детектива. А по факту было сказано, что это важное, что-то, что очень долго хранится в сейфе, что-то, что никому, даже кому-то близкому, не показывалось. Письмо снова притянуло взгляд, и даже телефон упал на кровать, бесполезный. Едва ли Золотовский сможет это использовать. И едва ли ему это чем-то вообще поможет… «Это по живому мясу больно, Энди, потому что ты внутри, ты часть меня, ты настолько близкий, что эта потеря — как потеря себя. И я не верю, что ты с ней будешь счастлив. Не верю, потому что знаю тебя! Каждый твой восторг, каждую твою тень, каждое придыхание знаю, и люблю даже за самые простые вещи… И мне так хочется встряхнуть тебя и накричать, ударить, выбить из тебя, зачем? Зачем ты предаёшь себя, топишь, убиваешь нашу любовь? Я люблю тебя…» В папке было несколько страниц, и очевидно, они были исписаны с обеих сторон, но даже первую Андрей не смог прочитать целиком. Глаза защипало, он пропускал целые строчки, стараясь пробежаться по содержанию так, для сведения, но обманывать себя не выходило. Какие на хрен «сведения», если это, и правда, по живому? Это письмо к нему. Письмо-прощание… Которое все эти годы лежало в сейфе… Не оказалось в конце концов в урне или в шрёдере, а путешествовало с ним, иногда перечитывалось… Заимело собственную папку для сохранности… Так поступают с чем-то ценным… Но в голове не укладывалось. Никак. Андрей рассеянно огляделся, не в силах читать дальше. Мальчишка всё ещё бил по мячу, будто настоящий футболист, одежда Золотовского нашлась на стуле рядом с постелью, открытый сейф зиял своей глубиной. «Нострификация свидетельства о рождении» — бросилось в глаза Энди-Дэнди, и он только сейчас вдруг подумал о том, кто же этот ребёнок, с которым Денис гоняет мяч? Мысли будто забуксовали, и звук открывающейся двери даже не сразу откликнулся тревогой. Но вот ручка ещё раз утонула под чьим-то весом, а Андрей так и стоит в папкой в руках перед раскрытым сейфом. Взгляд в окно подтвердил догадку — мальчик сейчас бегал один. Андрей даже не пытался что-то сделать. Положить всё как было всё равно не успел бы. — Энди! Это я, я захожу… — Замок провернулся, и дверь распахнулась. — Я хочу познакомить тебя… Баринов осёкся. Оценил обстановку. Увидел папку в руках, глаза Андрея, уже всё понявшего и даже, наверное, осознавшего. — Уже не хочу. Уходи, пожалуйста. Это можешь оставить себе. На кофе остаться не приглашу. Денис осторожно закрыл дверь за собой, а Золотовский рухнул на кровать. Хотелось поплакать. Как в детстве, когда папа не пришёл на решающий матч, хоть и обещал. Навзрыд, в подушку, вытирая сопли рукавом. Разжав руку с этой злосчастной папкой, он вцепился в мягкие простыни, едва сдерживая рычание, но это не помогло. И с выдохом всё же пришли слёзы. Те, которые он не выплакал тогда, в юности. Читать о том, что чувствовал его Дёня от его предательства, не стоило. Потому что чувство вины снова затопило его беспросветной волной, но хуже того, он до самой последней мелочи вспомнил, что чувствовал сам. Пустоту, презрение к себе, ненависть за своё предательство, чувство потери и безысходность, осознание невосполнимости утраты, одиночество, беспомощность и такую тоску, которую в народе называют зелёной. Он понимал уже тогда, что совершает ошибку, наступая себе на горло. Понимал, что делает больно не только своему любимому, он и свою жизнь лишает красок. Вот только если Дёня смог это пережить и стать сильнее, то сам Энди — нет. Он не стал сильнее в этом. Он закрылся, уткнулся в свою раковину задом к людям и больше никогда никого к себе не подпустил. И даже Ладу туда, в самую глубь, не впустил. Хоть и старался. И Крестиком постоянно пренебрегал, используя сарказм направо и налево. Ту самую собаку, которая кусает, а потом смеётся… Вместо искренней благодарности или поддержки прикрывался злобным юмором. И Алусика он тоже не жаловал теплом, хотя девушка уже миллион раз доказала свою преданность. Он создал вокруг себя закрытый забор, заточив себя в одиночестве. И когда у него возник шанс выяснить всё напрямую, поставить точки над «ё» и хотя бы попробовать быть счастливым, он снова всё проебал. Не дослушал то, что мог сказать ему Баринов в прошлый раз. Ведь намного проще зацепиться за новое «предательство» и додумать всё остальное — зачем же задавать вопросы, если есть воображение? Повёлся на «компромат», чтобы отомстить, или разузнать всё самому, кто же теперь разберёт его мотивы… Хотя снова — мог бы спросить у Баринова, теперь-то, после тендера, какой смысл ему о чём-то врать? Но это ведь шанс, что Дёня его убедит, что всё объяснит, а значит, повода не быть счастливым, повода ничего не менять не останется… С мыслью, что он просто феерический долбоёб, который всю постель своего бывшего своими слезами и соплями вымочил, Золотовский отправился в ванную. Он не до конца верил, что реально плакал от всего, что на него навалилось в это утро, — а осознавать тут было много чего, — но красные глаза и распухший нос в зеркале говорили сами за себя. Как и действительно мокрая подушка. Одевшись, он снова посмотрел на папку. И понял, что не может это прочитать. Не может, потому что снова разревётся, или хуже, возненавидит себя настолько, что не сможет сесть за руль. Столько лет прошло, это письмо было актуальным тогда, и для Дени, и для него самого. А теперь это словно выпить яд с просроченной годностью — до смерти не отравит, а здоровье подпортит. Он положил папку обратно, уже не беспокоясь, что что-то лежит иначе, и закрыл сейф. Что-то вроде приличий, что ли? Прибрать за собой… А ещё стало окончательно дерьмово от того, что Денис даже не обмолвился о том, что ещё лежит в сейфе. Деньги и документы в их мире имели достаточный вес, даже бегло пройдясь по содержимому, Андрей видел довольно важные бумаги, заимей он которые, мог бы сделать неплохой приработок к своему основному доходу. Но это Баринова вообще не беспокоило — будто самое важное об Андрее он уже увидел и не хотел больше ни секунды с ним провести. А на открытый сейф ему вообще было плевать. Спускаясь по лестнице, Андрей услышал лай собаки и поторопился — он не мог припомнить, было ли что-то о домашних питомцах в файлах Крамса, но столкнуться с какой-нибудь овчаркой точно не горел желанием. И почти уже дошёл до двери, как в него буквально влетел тот самый мальчуган. Наверное, сын… Придержав его за плечи, Андрей отпрянул. Теперь стало очевидно, что сын — настолько он был похож на Дёню. — Привет, парень, ты куда так… — Золотовский не закончил, сквозь открытую дверь на задний двор он увидел огромного маламута, который нёсся прямо на них. Не думая, что делает, он подхватил мальца на руки, в два шага преодолел расстояние до парадной двери и вышел из дома, закрывая путь для зверя. — Привет… — улыбнулся Баринов-младший. — А ты боишься собак? — Иногда… — улыбнулся Энди, вспоминая, как их лабрадор в детстве в порыве игрового задора опрокидывал его на траву и зализывал до икоты от щекотки. — Я — Андрей. — А я — Макс. — Приятно познакомиться, Макс, — Андрей протянул ему ладонь и пожал маленькую детскую кисть, не спуская мальца с рук. — А ты? Боишься собак? — Иногда, — ответил его же фразой Макс и засмеялся. — Фил меня задушит своими приветствиями… — Как думаешь, Фил уже устал нас поджидать? — малыш пожал плечами, но в этот момент дверь стала открываться, ударив Андрея ручкой в спину. Не успев развернуться, Андрей услышал лёгкий скрип. — Пап, ты Фила спрятал? Или мне спрятаться? Почувствовал неловкость, Золотовский тут же отпустил парня на крыльцо. — Ну, приятно было познакомиться, Макс. До свидания… — он протянул руку, и мальчик её снова пожал. — А ты торопишься? А то папа в футбол совсем играть не умеет… — Макс, мы же договорились, что ты не выходишь к выезду… — строго сказал Баринов-старший, и ребёнок тут же опустил нос. — Это не он вышел, это я испугался вашей собаки и вынес его на руках. Не его ответственность, Дёня, — почему-то иначе его назвать не получилось, и в глаза не посмотреть тоже. Уловить хоть какую-то реакцию, увидеть, ощутить на себе его взгляд на прощание — не мог Андрей это упустить. Уловив, что ругать его не собираются, Макс уже юркнул за дверь, не дождавшись ответа от Золотовского, а Андрей всё не мог отвести взгляд. Нащупал ключ от машины в кармане брюк, понимая, что дальше стоять уже просто глупо, а уловив движение Дениса, протянул ему руку. — До свидания, Дёня… — А как же твой сувенир? Что, не стоит компромат ничего, если ты в нём — активный участник? — злобно усмехнулся Баринов, так и не подав руки в ответ. Андрей поднялся на ступеньку, с которой уже успел спуститься, подошёл совсем близко, уверенный, что Денис Андреич снова не отступит ни на шаг, и на ухо ему тихонько ответил: — Я любил тебя, Дёня, так сильно. И я счастлив, что у тебя всё хорошо. И я счастлив, что я хотя бы тебе не испортил то, что в себе абсолютно растоптал, — он прижался щекой к его щеке, потом легонько поцеловал скулу. — Прости… Золотовский почти убегал. Он не оборачивался, не пытался услышать несуществующий оклик, чётко чеканил шаг и, как только справился с кнопкой, тут же нырнул в спасительное нутро салона. Завёл двигатель, подождал минуту, две, но ворота так и не открылись. В зеркале заднего вида виднелось крыльцо, на котором всё ещё стоял Баринов. Андрей выключил зажигание. Выскочил из машины, резво подскочил к лестнице. — Что ты от меня ещё хочешь? Ты не выпускаешь меня?! — Я не отпускаю тебя. Я тебя уже двенадцать лет никак отпустить не могу. Я хочу от тебя всего, я говорил тебе уже, но ты не запомнил. Теперь твоя очередь. Что ты от меня хочешь, Золотая рыбка? — Невозможного, Дёня… Всё хочу, чтобы было как раньше, всё, понимаешь? Спать в одной комнате, на одной кровати, фразы друг за друга договаривать, желания угадывать, в глаза смотреть и мысли читать. Проекты по макроэкономике делать, а по бухучету списывать… Лапшу из одной тарелки есть, и только улыбаться едва заметно, когда кто-то нам сватает девочек. Пыль в глаза пускать всем, а за закрытыми дверями дышать только друг другом, вместе воробьев подкармливать и заботиться о Фисташике… Ремни и кроссовки путать, одними глазами разговаривать, и шептать друг другу самое сокровенное. Понимаешь? Дёня глубоко кивнул, а потом серьёзно, даже угрюмо ответил: — Иди ко мне.