Все шансы

Андрей отвернулся от него, снова глядя в окно, но не замечая больше ни неба, ни облаков, ни грандиозного леса до самого горизонта. — Я боюсь обмануть тебя, говоря какие-то громкие клише, Дёня, не хочу бросаться словами… Но я сейчас ни одного слова лжи не сказал и не намерен. Потому что даже так, в этой ужасно больной беседе, я живой больше, чем последние лет пять, а то и все десять, — ему потребовалось какое-то время, чтобы собраться с силами. И теперь он рассказывал. Не оправдывался, не пытался что-то получить. Он просто выкладывал всё как есть. Каялся. Почти исповедовался. — Когда я услышал Егорушку, первой мыслью была месть. Что я отомщу тебе. Но осознав, что единственный способ забраться в твой сейф, не нанимая кого-то, — это войти к тебе в дом, в спальню. Буквально переспать с тобой… Поверь мне, отказаться от этой мысли я уже просто не мог, только лишь оправдывая себя тем, что у меня есть высокая цель — разузнать о тебе что-то компрометирующее. А спустя пару часов размышлений я уже с каким-то дурацким сомнением больше любопытствовал, что ты — такой идеальный и невероятный — можешь прятать ото всех, никому не показывая, чем действительно хотел сделать тебе что-то плохое. Оценивая, какая работа мне предстоит по Китаю благодаря тебе, я совершенно не чувствовал, что получу хоть какое-то удовлетворение от того, что тебе будет плохо, а вот предвкушение ночи с тобой — на трезвую, без отговорок, без ярости, застилающей глаза и мысли… Вот это стало моим премиальным мотивом. Я шёл к тебе на бокал вина, чтобы прежде всего провести с тобой эту ночь. А дальше… — он опустил голову, глядя себе под ноги, а лбом упираясь в холодное стекло. Говорить становилось всё труднее, но остановить себя он не смог бы даже под дулом пистолета — так важно было это сказать. Так важно было на самом деле постараться, чтобы у него появился хотя бы шанс допить эту бутылку вина с глупым названием. — Утром я не дал себе ни минуты, чтобы обдумать, что произошло. Действовал по плану, хотя и смысла в нём уже не видел, Дёня… Просто делал, что решил, не оценивая, а надо ли мне оно… И это любопытство, оно тоже… Увидел тебя с Максом, и не сразу осознал, но сейчас знаю, что мысль, она пронеслась… Мысль, что это твой сын, что у него есть мама, что у тебя с кем-то, пусть не в ЗАГСе, но семья… Потом этот код от сейфа… В сердце будто что-то торкнуло сильно — ты всё ещё помнишь… А уж письмо… Сто лет как написанное, такое больное… Что я мог думать? — он запрокинул теперь голову назад, но на потолок не смотрел. Закрыл глаза, продолжая свою отповедь. С закрытыми глазами было легче. — Прятался за чёрствыми выводами, но по сути, ничего не успел осознать, пока дверь не открылась, а потом уже и не хотел. Не хотел читать о том, насколько тебе было плохо. Чтобы потом пытаться понять, как же ты смог простить меня? Как же ты смог стать таким… Как можешь так доверять мне снова? Ведь и в ту ночь объявления результатов, и вчера… Ты мне доверился, как же ты смог не разучиться это делать? Тем более ко мне? Ведь я… — он резко повернулся, надеясь заглянуть Дёне в лицо. Только теперь Андрей осознал, что по его щекам текут слёзы, а он то и дело шмыгает носом, что ничего ясного перед глазами нет из-за влажной завесы. Он чуть вздрогнул от прикосновения, но почувствовал тёплые ладони и мягкие пальцы, которые осторожно убирают слёзы с его щёк, и расплакался как ребёнок. Второй раз за эти сутки. — Ведь я потерял тебя… Я так хочу сказать, что люблю тебя, я так хочу снова услышать это от тебя, я так хочу поверить, что я ещё могу хоть немножечко побыть живым и счастливым рядом с тобой… Я же никогда ни для кого так не жил… Никого больше не было у меня, никого, кроме тебя. Не в трусах, а здесь… — он стукнул тебя в грудь и снова рыдания накрыли его, и он уткнулся лбом в плечо Баринова. Для Золотовского такое состояние было совершенно диким. Он на самом деле никогда не проявлял свои эмоции так. Его учили, что мальчики не плачут, и он не плакал. Тем более, вот так — захлёбываясь в слезах. И это должно было стать стыдно, но руки Дёнечки держали его, гладили по спине, и это казалось нормальным. — Я проебал все свои шансы, Дёня, я проебал все шансы, что ты мне давал… — Кроме последнего, Энди… Этот пока всё ещё есть… И если ты позволишь, я расскажу тебе, какие у нас есть варианты, а ты мне расскажешь, что ты об этом думаешь, и мы обсудим… Потому что я тоже никого так, как тебя, не чувствовал. И лучшее подтверждение этому то, откуда твой Егорушка узнал об этой папке… От того, кто очень хотел оказаться на твоём месте в моём сердце, но у него не получилось. Потому что я всё ещё люблю тебя, и предпочту разочароваться в нас, когда у меня будут железные аргументы, а не череда неиспользованных шансов… — Любишь? — Энди неверяще смотрел на Баринова, смаргивая воду с глаз. — Иди ко мне…

Вместо эпилога

— Не будь идиотом, Димочка, если бы я знала, что она так далеко задвинется, я бы придумала другое место… — Алусик стояла в довольно просторной кладовке и наблюдала, как Крестик пытается дотянуться до подарка Золотовскому на день рождения, который праздновали всем офисом, как дату основания фирмы — пятилетний юбилей. — Зачем вообще прятать подарок? — он пыхтел, но пальцы никак не могли дотянуться до желанной коробочки. — Потому что Золотце меня бы заставил его вернуть, если бы увидел. А коробочка упакована в подарочную упаковку — дурак бы догадался, что там! — воскликнула она, приводя совершенно логичный довод. — И вообще… Если ты такой доходяга… — она резко заткнулась, а потом дёрнула за выключатель и закрыла дверь в кладовку, приказывая Димусе замереть. Кладовка сразу перестала быть просторной, потому что места здесь было на двоих, как в платяном шкафу. И когда Крестович перестал тянуться за коробкой с часами, он прижал девушку к стенке, оказываясь окончательно в самом неловком из положений. Элеонора Павловна же никакого внимания на это пока не обращала, потому что прислушивалась и боялась даже дышать. « — Ну зачем ты… Увидят же…» — говорил голос Золотца, почему-то хриплый и тихий, хотя это вроде как его собственный офис. «Все твои уже на пике торжества, рыбка моя… А я хочу поздравить тебя и исполнить три твоих желания…» — а вот этот голос был незнакомым, но что было совершенно неожиданным для Алусика — мужским. А потом, видимо, пряжка хлестанула по столу, и дальше были стоны. — Ты знал?! — шёпотом спросила она на ухо Димасика, едва выдыхая. Димасик… Думуся… Димочка… Крестик… Как угодно, но профессор уже к этому времени Крестович, едва мог нормально мыслить. Потому что его спина в тонкой рубашке тёрлась о чужую грудь, в голову бил потрясающий запах тонкого цветочного аромата и самого Алусика, который он уже наизусть выучил за все эти годы дружбы. — Так знал?! — уже смелее спросила она, понимая, что там, в кабинете, люди слишком заняты друг другом, чтобы прислушиваться к шуршанию в кладовке. — О чём именно? — уточнил Крестик, чуть повернув голову, и тут же прикоснулся щекой к чужим губам. — О том, что Золотце по мальчикам, о том, что у него кто-то есть, о том, кто это? Отвечай по очереди на каждый из вопросов, и не дай бог тебе сейчас попытаться отговориться фразой «врачебная тайна»… — с этим словами её ладони легли на его ягодицы, насколько это было возможно в их положении, и провели мягко от низа спины до самых бёдер, перешли на переднюю часть, а потом снова потянули след вверх, только уже в опасной близости от ширинки. — Говори, пока можешь… — Алусик резко вдавила свои ногти в мышцы бёдер, и Дима вздрогнул от их остроты. — Первое, знал. Второе, догадывался. Третье — предполагаю. Но ты должна убрать свои руки от моего паха, Элеонора Павловна. Эти касания неуместны, — тихонько проговорил Крестик, но реакцию на них не почувствовал. — Да, рассказывай. Вот ему, — она очертила уже вполне бодрый член пальцами, — очень даже приятны эти касания, — а потом она ещё несколько раз погладила Димино достоинство через брюки и медленно расстегнула молнию. — Мне нужны развёрнутые ответы, Димочка, не будь идиотом, ты ведь всё же психолог. — Психолог, а ещё мужчина, которого ты сексуально домогаешься без его желания. То есть, в принципе домогаешься. Элли, пожалуйста, убери ру-, — договорить не получилось, пришлось срочно брать в рот ребро ладони, чтобы не простонать. Алусик сделала движение рукой. А потом ещё одно, размазала чуть выступившую смазку по головке, и Диме пришлось глубоко вдохнуть, иначе голова отказалась бы думать от недостатка кислорода. «Энди, детка, ты такой узкий, чёрт…» — донеслось из-за закрытой двери кладовой, а потом ещё один гневный оклик: «Ну же… Тебя просто слишком долго не было…» — ещё один протяжный стон и несколько грязных слов, а потом снова стоны, но уже перемежённые шёпотом и громким дыханием. Видимо, у Алусика от этих звуков немного сорвало крышу, потому что она слишком быстро для такого тесного пространства расстегнула пуговицу на чужих брюках, засунула руку в трусы и обняла второй ладонью тяжёлые яйца. — Говори, Дима, иначе я тебе так отдрочу, что не только они, но и весь этаж услышит. Меня и так заводит эта их… Любовь… И тут ещё ты такой, нежелающий… — чуть громче и чётче проговорила девушка, прижимаясь к спине Димы всем телом, обнимая его, жарко выдыхая ему в шею. — Я правда не могу… — рука на члене ускорилась, яички чуть качнулись в ладони, а потом их слегка сдавило, и Крестику снова пришлось прикусить свою руку. — Он расскажет тебе, как будет готов… Или ты спроси, раз уж узнала, о боже, это пытка, мы не должны… Запах мужского возбуждения уже перекрывал и аромат духов, и пыль, и вообще, любые запахи здесь. Алусик вполне уверенно адаптировалась к исходным параметрам в своих руках и играла с инструментом весьма умело. Потом плюнула на свою ладонь и вернула её обратно на член, скользя теперь по влажному. — Но почему… Почему он мне не сказал… Я же… Подруга… — она оставила яйца в покое, теперь мягко массируя промежность, не стесняясь просовывать пальцы далеко, слушая изменение реакции Димы и подстраиваясь под желания его тела. — Он старается… Ох, Господи, Элли, остановись, я серьёзно, я сейчас кончу, пожалуйста, не делай, о, боже… — Хочешь кончить мне в рот? — промурчала девушка, и чуть отступила, разворачивая его в своих руках как тряпичную куклу. Он даже не успел ничего сказать, как она оказалась на коленях, обвивая головку своим языком, дерзко и жадно заглотила его почти на половину, а потом коротко сжала яички, провела долгим касанием по всей промежности и мошонке и двумя движениями губ добилась оргазма. За дверью всё тоже было громко, жадно: хлопки тел друг о друга, стоны, просьбы, хрипы, «только не в меня, Дёнь…», снова стоны, а потом снова сбитое, глубокое дыхание, совсем как в кладовке, где Дима всё ещё пытался прийти в себя. — Тшш, — Алусик гладила его по бёдрам, по попке, по спине, куда могла дотянуться с колен, успокаивая, утешая, — тшш, всё хорошо, они уже тоже почти всё… Девушка помогла Диме одеться и заправить рубашку в брюки, а потом осторожно встала с колен, чтобы не поцарапать каблуками стенку, а не то слышно было бы аж на первом этаже. — Дим, ты правда не хотел? Ну что ты молчишь… Я просто устала так от твоих умных этих рассуждений… Я хочу тебя, нам весело вместе, мы знаем друга уже сколько… И ни разу не надоело… Ну, Дим… Ну ты же меня знаешь, я иногда с приветом… Ну прости? Ты так близко, эти там сексом занимаются, звуки эти… Задница твоя перед мной… Дима… Не видеть глаза собеседника было непросто, не понимать, как он на самом деле отреагировал, и вообще, не испортила ли она всё, было страшно. Но Крестик её не касался, теперь, когда она сама отошла на полшага, молчал, хотя дыхание его уже давно выровнялось. Звуки поцелуев, шёпот, неуверенное бормотание, снова поцелуи и тихие признания. «Люблю тебя… Иди ко мне… С днём рождения… Теперь снова люблю этот день… Какой ты у меня, Энди…» Шорох одежды и ремни в пряжку, потом шаги, снова поцелуи и попытка прочистить горло. «Моя машина на улице, я подожду, не хочу домой без тебя. Я с сюрпризом, Макс приехал…» И наконец, звук запираемой на ключ двери. Алусик вслушивалась в тишину, но двери первым открыл всё же Дима. Вышел, включил свет в кабинете. — Дим… — Элеонора Павловна не торопилась покидать своё место в кладовой. Мужчина взял стул, донёс его до шкафа в кладовке, встал на него и достал эту грёбаную коробку с часами. Поставил на стол, вернул стул на место. — Крестович, ты так и будешь молчать?! — Ну, ты же молчала. «У химеры» молчала, когда мы отжигали, и я был ближе, чем всегда. Дома у меня, когда Золотце нашёлся после той загульной среды, когда мы оба чуть с ума не сошли от его этого звонка с благодарностями. Ты спала со мной в одной постели, мы обнимались, но ты снова молчала. Я понятливый парень, Элеонора Павловна. Мы с тобой один раз поговорили и решили, что спать нам не нужно, отношения наши мы не видим счастливыми или перспективными. И всё это мы обсудили. И это была твоя железобетонная позиция. С которой я был на все сто процентов согласен. Что тебе мешало, если ты хочешь это изменить, просто поговорить? Окей, стыдно, страшно, что-то триггерит в разговоре, ладно, можно было действиями показать свои намерения и посмотреть на мою реакцию. Когда я делал так же, ты отвечала мне явным «нет». И я не прижимал тебя к стене, не задирал юбку и не вылизывал до оргазма, чтобы попробовать начать отношения! Я слышал твоё «нет». О! Стоп! — взмахнул он рукой, выставляя указательный палец вверх. — Стоп-стоп! Не надо меня спрашивать: «Так что, тебе не понравилось?» Минет был на высоте, твои навыки мужской мастурбации выше всяких похвал. Но я не хотел начинать встречаться с человеком, которого я люблю, с принудительной дрочки чуть подшафе в кладовке, когда за дверью трахается наш друг! Поэтому если ты действительно думаешь, что это был с твоей стороны смелый и продуманный шаг, если ты в принципе рассматриваешь такой вариант «придури» как свою норму, то пожалуй, я останусь при том мнении, которое мы, Элеонора Павловна, обсудили хренову тучу лет назад! — Ты меня назвал Элли… Там, в кладовке… Мне понравилось, если это ты меня так называешь… И я тоже тебя люблю… Просто я всегда всё порчу, потому и не хотела и нас испортить. Но эти парни за стенкой… — У меня всё просто, Элли… — уже куда спокойнее сказал Дима. — Нет — это нет, а не «да, но позже». И да — это да, а не — «сделаешь, и потом пожалеешь». Я готов обсуждать, я готов уважать. И очень хочу тебя, правда, но не в кладовке, а у меня дома. Чтобы утром завтрак вместе приготовить, ты — кофе, а я — всё остальное, чтобы квартира не сгорела. Только для нас двоих, а не всей компании сопереживающих, оставшихся до утра у меня. Я драмы на работе насмотрелся, хоть отбавляй. И не побоюсь дать тебе ту же свободу, что ты дашь мне. Просто мы всё обсудим. Не делай так больше, Элли, пожалуйста. Секс — это только малая часть из того, что я хотел бы от тебя получить. — Ладно! — она кивнула, как маленькая девочка, потом схватила коробку в одну руку, ладонь Димы в другую. Впихнула подарок Золотовскому, а Крестика потянула дальше, к выходу из офиса, к выходу из здания, на парковку такси, к нему домой, чтобы дорваться уже наконец и до секса, и до кухни с кофе, и до его этой нормальной, спокойной и такой чертовски притягательной жизни, в которой Дима — не только друг.