Маскарад

Ни для кого не секрет, что мир шоу-бизнеса — это маскарад, но мало кто представляет, насколько это не метафора. Ведь как маски здесь носят человеческие лица. Арсений смотрит на Пашу и видит, как сквозь его кожу поступают другие черты — ещё более острые и вытянутые, чем в человеческом облике, видит, как горят янтарем его для всех темно-карие глаза, видит, как изогнутыми дугами уходят за спину его невидимые для сидящих в зале людей закрученные рога. Паша ухмыляется и манит к себе острым когтем Антона с Серёжей, чтобы обговорить условия предстоящей импровизации-опоздания, а Арсений стоит поодаль с Димкой, который слишком человек для этого всего, и старается не вспоминать, как своими когтями Паша чуть не вскрыл ему горло, разозлившись. Но каждый раз, когда Паша так ухмыляется и манит пальцем, у Арсения начинают болеть оставленные им шрамы, и он не может не думать ни о чем другом, кроме того, что в мире, где бал правят чудовища в человеческих костюмах, очень важно помнить свое место в пищевой цепи. Когда он только открыл в себе дар — слишком поздно, на самом деле, но подобное без наставника почти невозможно освоить, потому что большую часть времени ты просто пытаешься убедить себя, что не шизофреник и ничего из того, что ты видишь и чувствуешь попросту нет — то почему-то думал, что больше ему не придется бояться. Перспектива научиться подчинять себе явления природы и существ вокруг ударила в голову похлеще стакана водки, но кто бы на его месте не захотел испытать обнаруженную в себе силу? Арсений так долго боялся, что кто-то узнает о его «видениях», что, когда понял, что все это есть на самом деле, а значит он нормальный и просто видит больше других, почувствовал себя хозяином положения. Казалось, что теперь осталось только освоиться, и все, кто с детства наводил на него ужас, будут зависеть от его решений. Ведь если даже демоны прислуживают колдунам, что говорить о другой нечисти? Арсению казалось, что скоро весь мир будет лежать у его ног, и все, кого он боялся, сами скрючатся от страха перед одним только его словом. На деле все было совсем не так однозначно, и единственными, на кого можно было воздействовать без вреда для себя, были, пожалуй, только люди. Но тогда Арсений ещё не задумывался о том, что это говорило о нем самом — был слишком опьянен открывающимися перспективами. Первыми, на ком он опробовал свою силу, стали «черные лесорубы» омской области. Почему-то они считали, что можно поджечь лес и, разжившись ценной древесиной под видом санитарной вырубки, хорошо заработать на её продаже. Они не думали ни об ущербе, который они наносят природе, ни о людях, живущих в деревнях поблизости, ни об огромных убытках, которые будут покрываться из государственного бюджета, значительную часть которого составляют налоги, уплачиваемые гражданами всей страны. Нет. Они думали только о личной выгоде, нисколько не заботясь о последствиях своих действий, и были уверены, что это сойдет им с рук. Арсений считал, что те, кто поджигают лес, сами должны сгореть. И, когда они горели, истошными криками оглашая обглоданный почерневший лес — угрюмый и молчаливый — Арсений не думал о том, что не имеет права судить и наказывать. Он думал о том, что все делает правильно, и удовлетворение — бурлящее и клокочущее внутри, как поставленное на сильный огонь зелье — кипело в его крови, не оставляя места сомнениям и сожалениям. Он чувствовал, что местные жители — глазастые и клыкастые, покрытые корой или шерстью — одобряют его действия, и их благодарность грела душу. Арсений становился своим среди чужих, и это определенно было хорошим стартом, пусть Галина Ивановна — взявшая над ним шефство ведунья, работавшая в Драматическом Лицейском театре, куда он устроился после университета — и не одобряла подобных методов. Она учила его помогать, и это Арсению нравилось ничуть не меньше, чем наказывать. Но и не больше, если говорить честно. И то, и другое позволяло почувствовать свою силу и власть, и, будучи человеком амбициозным, он не мог этим не прельститься. Конечно, он не ворочал горы, не открывал порталы в другие миры и не поднимал мертвецов. Галина Ивановна рассказывала, что, согласно легендам, колдуны древности могли и так, но их знания давно уже стали развеянным по ветру прахом, потому что никто из тех колдунов так и не раскрыл ученикам своих главных тайн. Но пусть Арсений и не мог, как Моисей, заставить море расступиться или, как сицилийский волхв Илиодор, в мгновение ока переместиться в другой город по одному только желанию, кое-что все же было подвластно и ему — двадцатидвухлетнему парню из Омска, выросшему в среднестатистической советской семье. Галина Ивановна учила его на практике. Кто бы мог подумать, насколько востребованной может быть известная только в узких театральных кругах пожилая актриса, если она умеет снимать порчу, предсказывать будущее и приструнять расшалившуюся нечисть, которая в области — в окружении лесов и деревенских домов — ведет себя совершенно так же, как и триста лет назад. Когда Арсений впервые увидел кикимору и осознал, что увиденное им — не плод его фантазии, а реальность, в которой он живет, ощущения были смешанные, но яркие, как в детстве. Было и любопытно, и жутко, и радостно. И не верилось до конца, пока она не бросилась на него, больно сдавливая в удушающих объятьях, как в тисках. Сердце колотилось бешено, а он пытался высвободиться из плена костлявых конечностей и не мог, лежа в темном подвале избы, будто разбитый параличом, пока Галина Ивановна не отогнала её прочь крепким матерным словцом, которого от кого от кого, а от нее он точно не ожидал услышать. И такая грозная она была в тот момент с кочергой в руке, трепещущими крыльями носа и потемневшими глазами, что у него отпали все сомнения в её внутренней силе, которую она никогда не выставляла напоказ, но проявляла, когда было нужно. Она учила его снимать порчу. От той, что накладывали с помощью предметов, было не так уж сложно избавиться — достаточно было сжечь куклу, подложенную недоброжелателем. Проблема была только в том, чтобы её найти — Галина Ивановна могла понять, где спрятана проклятая вещица, находясь за десятки километров от неё, а Арсений чувствовал её, только находясь в непосредственной близости. Но все приходит с опытом. На проклятого человека страшно было смотреть — всего за несколько дней тот мог усохнуть до состояния живого трупа, но огонь выжигал хворь, и чувство облегчения, которое охватывало и его, и того, кто снимал порчу, было совершенно удивительным чувством — как вдох полной грудью после выныривания из воды. Чистый кайф. В общем, все завертелось, как в калейдоскопе. Можно было бы сказать, что Арсений начал жить на два мира: в одном он был начинающий актер, мечтающий о ярких ролях в кино, признании и славе, а в другом — колдун, делающий первые шаги в области неизведанного и необъяснимого, пробующий свою силу. Можно было бы сказать так, но это было бы неверно — мир был один, общий. Многомерный и сложный, совмещающий то, что принято характеризовать как реальную обыденность и как противоречащее законам природы сверхъестественное. Но, вопреки въедливому заблуждению, «сверхъестественное» вовсе не противоречило этим законам — оно было полноправной частью реальности, и граница, отделяющая людей от нелюдей, лежала только в человеческом сознании, пытающемся отрицанием защитить себя от того, что слишком сложно для понимания и нежелательно для принятия. Больно уж сладка была идея о том, что человек — венец творения, чтобы согласиться принять свою несовершенность и уязвимость, свою маленькость в сравнении со столь многими видами существ, населяющими вселенную, которая была еще более огромна, разнопланова и непознаваема, чем могло показаться существам, с горем пополам принявшим гелиоцентрическую систему мира, едва-едва расширившую границы привычного. Конечно, в соблюдении дистанции были свои плюсы. Возможно, в каком-то смысле так было проще и безопаснее для всех — не знать друг о друге или знать мало. Но по большому счету все это было огромной бессмысленной ложью, и Арсений почти на сто процентов был уверен, что такой порядок вещей просто выгоден кому-то, кто достаточно силен, чтобы диктовать правила, и достаточно умен, чтобы оставаться в тени. Как бы то ни было, сам он видел мир настоящим, и это усложняло ему жизнь, но наполняло её смыслом, ведь он был из той прослойки одаренных, что связывала людей и нелюдей и при этом позволяла удерживать ту самую дистанцию, что была нужна для порядка и обоюдного спокойствия. Галина Ивановна считала их миссию крестом, который предстояло нести до самой смерти как тяжелую, но достойную ношу, и, конечно же, была права, но Арсений был еще слишком молод и неопытен, чтобы согласиться с ее позицией. Он считал, что их исключительность — дар, и, в каком-то смысле, тоже был прав. Но впереди у него была еще целая жизнь для переосмысления истин и ценностей, а пока он уживался с новыми представлениями о мире и себе, крутился, как волчок, и набирался опыта. Новые города, задачи и знакомства, новые навыки, впечатления и мечты — ему некогда было остановиться, да он и не хотел останавливаться, хотел бежать, дышать и пробовать, хотел большего, и пока он чувствовал свою силу, особенность и востребованность, он все это мог. Где-то посреди пестрой ярмарки жизни Арсений познакомился с Сережей, и это было новым уровнем глубины погружения, потому что одно дело — соприкасаться с обратной стороной мира, представляя собой буфер между людьми и нелюдями, и совсем другое — с представителем иного мира близко дружить. Сережа оказался джинном. У него были черные глаза без зрачков, он дымился, как самовар, и любил драгоценности, хотя ничто в нем не кричало об этом — он не носил ни цепей, ни браслетов, ни колец, ни часов. Только в левом ухе у него была крохотная круглая сережка, сияющая, как алмаз. Он был удивительно добрым для джинна, да и на фоне Арсения смотрелся добряком, что очень смешило последнего, но на эту тему он не шутил. Потому что Сережа, конечно, был добрым даже по человеческим меркам, но это не значило, что он не умеет злиться, а злить джиннов — так себе практика для того, кто хочет еще пожить. Поэтому хоть Арсению и хотелось проверить, будет ли тот исполнять желания, если с помощью хитрости и заклинания привязать его к какому-нибудь из многочисленных чайников в его квартире (никто не любил чай так сильно, как Сережа), он сдерживал зловредную детскую любознательность и не воплощал свою хотелку в жизнь. Несвободный джинн — злой джинн, и ни одна посудина не сможет ограничивать его силу вечно, даже если находится в руках умелого колдуна. А Арсений был еще совсем новичок, и об этом не следовало забывать. Но важно было другое: Сережа не был человеком, но преспокойно жил среди людей, умело притворившись одним из них, и это заставляло задуматься. Нельзя было отрицать, что жизнь менялась. Деревни вымирали, леса вырубались, люди стекались в города и жались все теснее друг к другу, но глобализация затронула не только человеческую сторону мира — мир был один, и изменения какой-то его части так или иначе отражались на другой. Нелюдям приходилось приспосабливаться к новым условиям в той же степени, что и людям, и те, что смогли прогрызть себе дорогу к самому центру и замаскироваться под людей, были самыми опасными и живучими из всех. И контролировать их было куда сложнее, чем тех, с которыми приходилось сталкиваться посредникам прошлого. Но даже после знакомства с Сережей и переезда в Питер Арсений еще не осознал этого в полной мере. Может быть, потому что на остановиться и подумать у него не было времени, а может, потому что Сережа был неудачным примером для доказательства его уязвимости перед ассимилировавшимися жителями обратной стороны. Арсению было двадцать шесть, и он уже играючи снимал любовные привороты, за деньги накладываемые городскими ведьмами, превратившими свое искусство в источник дохода, без особого труда выпроваживал призраков из заброшенных домов, помогая застрявшим на земле душам уйти в другое измерение, и восстанавливал энергетические щиты несчастных, которые начитались статей в интернете и считали, что страдают «сонным параличом», хотя в глубине души, конечно, понимали, что дела обстоят не совсем так. Когда Арсению попадались заверения «интернет-экспертов» о том, что это «безопасно», «нормально» и не требует медицинской помощи, в его квартире начинала трескаться посуда — настолько очевидно было, что это ложь. Несчастных успокаивали, усыпляя их бдительность и убеждая, что не нужно ничего менять, и те продолжали быть пищей, понемногу лишаясь здоровья и жизненной энергии и не понимая, почему так тяжело и бессмысленно становится жить. К счастью, интернет был общим полем, поэтому Арсений решил бороться с тварями их же методами и создал блог, в котором подробно объяснял, чем грозит подобное, и как можно облегчить себе жизнь, а тем, кто решался попросить помощи, помогал лично. В первый раз, конечно, было страшно — мару нужно было ловить на живца, а для этого было необходимо усыпить несчастного и проникнуть в его сон, где приходилось бороться с тварью на её территории, но оно определённо стоило того. То, что делал Арсений, было уже самым настоящим колдовством, и искренняя благодарность тех, кому он помог, окрыляла, будто его подключали к источнику электропитания. Но, чего скрывать, не менее приятно было и когда кирпич падал на крышу автомобиля нахамившего ему человека, или когда быдловатая подвыпившая компания, окружившая возвращавшуюся вечером домой одинокую девушку, вдруг начинала кататься по земле с диким визгом, пытаясь избавиться от непонятно откуда взявшейся орды насекомых, заползших под одежду. Насекомых, конечно, не было, но ощущения были самые что ни на есть реальные — уж об этом Арсений заботился исправно. Испуг и шок обидчиков заряжал почти так же сильно, как благодарность избавленных от несчастья, и позволял самоутвердиться. Арсению казалось, что он имеет на это право — кто-то ведь должен наводить порядок, верно? И раз у него есть возможность сделать это, значит, он должен это делать. Но там, где есть искушение указать другому его место, всегда существует опасность забыть свое. Тридцатая весна была особенной весной. Арсений запомнил её цветущей, молодой и зеленоглазой, кудрявой, лопоухой и смешливой, чересчур высокой и худой. Весна пришла к нему в обличии подающего надежды юмориста из Воронежа и осталась с ним, потому что стало понятно, что иначе просто не может быть. И казалось невообразимым, что раньше было не так. Антону — а именно так звали его весну — было столько же, сколько самому Арсению, когда тот только стал учеником Галины Ивановны, но Антон не был человеком, он принадлежал двум измерениям сразу, и потому его опыт был гораздо богаче, хоть формально он и был младше на восемь лет — по паспорту. Когда он впервые пришел к Арсению под дверь в облике остроухого мейн-куна с горящими зелеными глазами, тот вновь почувствовал себя двадцатидвухлетним мальчишкой из Омска, который впервые увидел мир таким, какой он есть, и ещё не знал, как с этим жить. Конечно, Галина Ивановна рассказывала ему про фамильяров — вскользь, как про удивительное, но редкое явление, характерное скорее для Западной Европы, чем для их бескрайних пенат. У неё самой не было фамильяра, и Арсений был уверен, что тоже будет колдовать без духа-помощника. Ведь, как любые духи, фамильяры были своенравны и свободолюбивы, и всегда сами выбирали, с кем иметь дело. Вынудить их прийти было невозможно, да Арсений и не видел в этом смысла. Он прекрасно справлялся сам — зачем ему какое-то чудо-юдо в помощниках? Но с появлением в его жизни Антона он достаточно быстро пересмотрел свои взгляды, потому что если и существовало на свете родство душ — связь между колдуном и фамильяром была самым буквальным его выражением. Встретив Антона, он понял сразу две важные вещи: во-первых, как неполноценна и похожа на сон была его, казалось бы, нескучная жизнь до этого, а во-вторых, как мало он еще знает и умеет в области колдовства. То, что Антон назвал «обменом», стало самым удивительным опытом за все тридцать лет его жизни. Несколько мгновений, и вот Арсений уже смотрит на мир глазами мейн-куна, бесшумно ступает по подоконнику мягкими лапами и с гибкой хищной грацией прыгает в крону растущей возле дома осины, чтобы в несколько рывков спуститься по стволу на землю. Физически Арсений все еще на кухне — сидит на табуретке, механически помешивая ложечкой остывающий чай — но Антон сейчас на улице в своем зверином обличье, и Арсений видит то, что видит он, пока бежит по улице, петляя между ногами прохожих, чувствует те же запахи и слышит те же звуки. Он в голове Антона, а Антон — в его голове, и этот момент единения — самое эйфорическое ощущение из тех, что он когда-либо испытывал. Арсений никогда не думал, что однажды сможет общаться с кем-то мысленно. И теперь, когда у него был тот, кто понимал его без слов в самом буквальном смысле, он уже не сомневался, что может перевернуть мир. Но самое смешное было в том, что это потеряло всякий смысл. Он смотрел на Антона и не мог насмотреться. Его глаза — яркие, как два хризолита — в темноте горели будто фонари совсем по-кошачьи, и трудно было поверить, что обычному человеку этого не увидеть. Казалось, что они могли бы прожечь своей ядерностью ткань любой реальности, но Арсений листал фотографии в телефоне и каждый раз с удивлением убеждался, что камера не отражает этот свет: антоновы глаза на фотографиях были самыми обычными человеческими глазами невнятно оливкового оттенка. Тридцатая весна была самой лучшей в жизни Арсения, потому он понял, что больше не будет один. Да, его жизнь была насыщена работой, разъездами и новыми встречами. Да, у него был Серёга — самый терпеливый (и иногда даже ласковый) джинн на свете. Да, путь посредника между людьми и нелюдями предполагал одиночество, потому что, когда ты и там, и тут, на самом деле ты ни там и ни тут — и Арсений был готов к этому. Но сколь бы далеко он не уходил от человеческих критериев нормальности, он все еще был человеком и, конечно, хотел взаимной любви. Антон мог идти с ним рука об руку в обеих измерениях, и это было ни что иное, как дар божий. Арсению не нужно было ничего от него скрывать, да он и не мог — горящие зеленые глаза, как два прожектора, не оставляли ни тени недосказанности там, куда был направлен их взгляд, высвечивая все в мельчайших подробностях. Антон видел насквозь всех, у кого есть душа, потому что смотрел сразу в неё, как врач в медицинскую карту, и его диагнозы всегда были безошибочны. Как у всякого колдуна, у Арсения прекрасно была развита интуиция, но даже он не был застрахован от заблуждений. Антон не ошибался и очень ревностно относился к тому, что считал своим, поэтому к их квартире и к самому Арсению подойти мог разве что Димка, которому тот доверял безоговорочно еще с совместных воронежских выступлений в Спорном вопросе. Иногда Антон уходил гулять по ночам в своем кошачьем обличии, и тогда Арсению снилось, как он ловит мышей, наблюдает за городскими духами или высматривает русалок с моста. Это были интересные красочные сны, но еще ярче были те, в которых они гуляли вместе — так бывало, когда Антон оставался дома, горячим шерстяным клубком устраиваясь под боком или вытягиваясь за спиной в своем длинном человеческом теле, обняв поперек груди тяжелой рукой. Тогда они могли путешествовать дальше — в бескрайние таежные леса с волчьими тропами, переливчатыми птичьими трелями и медвежьими берлогами, к чистому холодному Байкалу, остекленевшему льдом на десятки метров вниз, к ясному небу морозного воронежского ноября, который особенно нравился Антону — в том ноябре он впервые участвовал в турнире по ЧГК, и пусть его команда не выиграла, это был интересный опыт. В этих снах Арсений впервые увидел, как камлают сибирские шаманы, побывал на праздничных русалочьих плясках на берегу Волхова и познакомил Антона с родителями, хотя они, проснувшись, вряд ли об этом вспомнили. Жизнь все больше походила на сказку, но ни одна сказка не может обойтись без конфликта, и сказка Арсения тоже не обошлась. Когда Димку с Антоном решили присоединить к их с Сережей команде и показывать на ТНТ в новом шоу, это показалось отличной новостью — Арсений все еще мечтал о славе, и телевидение было отличным подспорьем для этого. Но он и подумать не мог, как много нечисти находится по ту сторону экрана. Он словно оказался на тематическом маскараде и, если бы не спокойствие Антона, он точно ушел бы оттуда, взяв Димку за шкирку — человеку на этом шабаше точно нечего было делать. Но Антон был спокоен, а значит повода для паники не было, да и Серёжа был в восторге от происходящего, так что Арсений решил не гнать коней и присмотреться повнимательнее. Тем более, что его желание блистать на экране никуда не делось. Нельзя было не признать, что участвовать в музыкальных программах и выступать с концертами, будучи сиреной, — это как минимум изящное решение. Деньги, внимание и слушатели — в двадцать первом веке без труда можно было получать выгоду от своего природного дара и при этом оставаться ни в чем не заподозренным, находясь у всех на виду. Но сирены, оставляющие везде свои пестрые, невидимые человеческому глазу перья, были только верхушкой айсберга. Шоу-бизнес был тем еще непрекращающимся Хэллоуином — по студиям метались задорные тонкие феи со сделанными лицами, загримированные вурдалаки с залитыми лаком волосами, бородатые оборотни, черти в деловых костюмах, наряженные ведьмы и даже парочка лепреконов имелась, хотя раньше их брали разве что в цирк. И почти все они питались человеческой энергией, получить которую легче всего, когда выводишь на эмоции. Телевидение отлично справлялось с этим: раздражение, стыд, гнев, зависть, восхищение, возбуждение, крики, смех — все это кипело и бурлило в зрителях скандальных программ и шоу, в свидетелях эпатажных выходок на сцене, которые, сами того не ведая, отдавали свою энергию, пристально наблюдая за происходящим на экране или в зале. И, возможно, в этом не было ничего такого уж страшного: кто-то дает, а кто-то берет — это закон природы, но то же шоу Малахова или канал Ивлеевой вызывали у Арсения глубокое презрение, потому что несли в массы негатив и были чистым вампиризмом. Можно было бы сказать «злом», но на примере Антона он понял, что для нелюдей этого понятия просто не существует. Есть свои, а есть чужие, есть то, что приносит удовольствие, и то, что выводит из себя. Хорошего и плохого нет. С точки зрения человеческой морали и уязвимости это трудно было понять и еще труднее принять, но изменить положение вещей было нельзя. Приходилось закрывать глаза. Но на некоторые вещи глаза закрыть было нельзя — например, на отношение к нему Паши. Арсений не знал, за что именно тот так его невзлюбил — за то, что он не принадлежит миру нелюдей, но видит их и может на них воздействовать, или за то, что он не устает напоминать, что тоже не пальцем деланный, хоть и человек. Это не имело значения. Как и всякий колдун, Арсений был самолюбив и обидчив, и не мог оставить издевки, подначки и откровенные унижения без ответа. Решение поставить на место духа Нижнего мира казалось ему вполне разумным и осуществимым — гордость болела, набираемые с годами опыт и сила укрепляли самоуверенность и затмевали воспоминания о неудачах, а рядом не было Галины Ивановны, которая могла бы отвесить крепкий подзатыльник, вернув с небес на землю. Антон, конечно, тоже мог бы охладить его пыл, но Арсений временно закрылся от него, не пуская в свой разум. Паша нравился Антону, и это было особенно обидно. План Арсения состоял в том, чтобы заманить злобную лисицу в ловушку и не выпускать, пока не извинится, под страхом отправления обратно в Нижний мир. Как принято говорить в таких случаях, план был надёжный, как швейцарские часы, но Арсению казалось иначе — когда он сердился, юношеского гонора в нем было не меньше, чем тринадцать лет назад. И вот, в одну из непроглядных февральских ночей, все тщательно подготовив и дождавшись, пока Антон отправится на свою кошачью прогулку по городу, он совершил обряд призыва. Это был первый раз, когда он призывал духа, но Арсений не сомневался в успехе — давно уже привык справляться с нестандартными задачами. Он не подумал, что общение с духами — это не та ситуация, в которой можно импровизировать. И, конечно, это ему аукнулось. Когда Паша появился в начерченном на полу круге, он меньше всего походил на человека, чьим лицом прикрывался на камеру. Он был чудовищен и он был в ярости. Но Арсения несло, и он откровенно кайфовал от происходящего, ведь теперь он — царь и Бог, он диктует правила на этой сцене, и только он может наказывать или миловать. Существо, по какой-то иронии отзывающееся на имя «Павел Воля», конечно, считало иначе. Оно было старше Арсения примерно на полтысячелетия, и никакой доморощенный колдун с парочкой заклинаний ему был не указ. Пол потрескался, нарушая целостность круга, стены затряслись, и вот Арсений уже хрипел, болтая ногами в воздухе, пока когтистая лапа сжималась на его горле. Не нужно было быть великим гадателем, чтобы понимать, что демон не будет его щадить. Арсений смотрел в горящие янтарные глаза, пока под ворот футболки тонкими струйками стекала кровь, сердце бешено колотилось, и все, чего ему хотелось в этот момент — остаться в живых. Ничто уже не имело значения: ни слава, ни сила, ни гордость. И несмотря на то, что он всегда думал, что лучше утонуть, чем закричать «помогите», в момент, когда воздух в лёгких почти закончился, он потянулся к разуму Антона, разрушив возведенный барьер. Если бы Антон был человеком, он бы, конечно, не успел, но Антон был духом-помощником, и когда он был нужен своему подопечному, он был рядом, каким бы горделивым дураком его подопечный не был. Антон нравился Паше, и пусть это бесило Арсения, это спасло ему жизнь, потому что тот согласился минутку повременить и послушать. И пока два духа беседовали о человеческой глупости, слабости и самоуверенности, Арсений дрожал на разрисованном символами полу, скрючившись в позе эмбриона, и мирился с тем фактом, что от него больше ничего не зависит, потому что как бы отрадно не было считать себя особенным, сильным и способным диктовать условия существам куда древнее его, на деле он всего лишь смертный мальчишка из Омска, и единственным, кто был поставлен на место этим вечером, был он сам. Паша взял с Антона обещание, что тот научит своего человека себя вести, погрозил Арсению когтистым пальцем и исчез. Сотню лет назад он, конечно, разорвал бы его пополам, не поморщившись, но жизнь в Срединном мире все-таки немного его очеловечила. А может, дело было в строгой и красивой шаманке из башкирской деревни, действовавшей на него похлеще сладкого табачного дыма и барабанного ритма, которая ждала его в московской квартире. Как бы то ни было, Арсений остался наедине с Антоном и, когда в голову ударило осознание, что смерть больше не дышит ему в затылок, он совершенно по-детски разревелся. Футболка и треснувший пол были заляпаны кровью, в голове звенело, а его душили рыдания, и от того, что Антон гладил его по подрагивающей спине успокаивающе, только сильнее хотелось выть. Ужас, облегчение и униженность смешались в его крови, и казалось, что все закончилось, хотя на самом деле только началось. И одна мысль упорно пульсировала в голове: как же хорошо, что Галина Ивановна не видит его сейчас — она бы точно разочаровалась в своем ученике. Кровотечение Антон остановил, зализав рану горячим шершавым языком. Его целебная слюна жгла, но действовала, хотя следы от впившихся в горло когтей все равно остались неприятным, но отрезвляющим напоминанием о глупости и смертности. И каждый раз, когда Паша ухмылялся ему на шоу или демонстрировал когти, внутри у Арсения все скручивало от оленьего страха и шрамы начинали болеть. Монстры могли сколько угодно прикидываться людьми и обрастать человеческими привычками, но они все равно оставались монстрами. И теперь Арсению было совершенно ясно, что у него только два пути — либо стать одним из них, либо сдаться и уйти. Он остался.