Горечь

Ну, и сколько ты еще будешь так стоять? Для чего был весь этот путь? Видно, в насмешку жестокий Потос наделил решимостью и отчаянием, заставив сорваться в дорогу. Слова, которые подбирал все долгое путешествие, тяготят душу горстью пыльных камней. И все, что он чувствует сейчас — это страх. Страх увидеть того, с кем рядом никогда не было страшно. И когда он почти готов сбежать, Акаст сам выходит ему навстречу. Секундное замешательство на лице сменяется радостью. И Лиант невольно улыбается в ответ, и делает, наконец, шаг вперед.  — Всемилостивейшие боги! А я думаю, кто это корни пускает у моей калитки. Лиант, дружище! Как я рад! — Акаст все тот же, большой и шумный. Волосы длиннее, борода короче, но глаза так же лукаво сияют морской синевой. Так же сильно и порывисто он сжимает друга в своих объятиях. И Лиант замирает в крепких руках- как хочется подольше прижимать его к себе, но… Нет. Трус, трус! Если бы он так назвал себя, Акаст первый бы рассмеялся, опровергая такие слова. Весь день заполнили разговоры и воспоминания. А их набралось достаточно за десять лет воин и походов, которые два друга-наемника прошагали бок о бок. И сидя вечером с кружкой вина, оглядев дом и с облегчением не заметив в нем женского присутствия, Лиант спрашивал о том, что волновало больше всего.  — Ты ведь собирался вернуться домой, к своей семье. Помнишь? А я нашел тебя спустя почти три года и ты…  — Я собирался, да… И вернулся. Правда, семья уже была не моя. Жена нашла другого, дети выросли и не помнят меня. У них теперь другой отец. — Вино оседает горечью на языке. Боль уже давно поблекла, не боль, а лишь ее призрак остался. — Знаешь, я даже рад за них. Тот, вроде неплохой человек. А меня не было слишком долго. Десяток лет ждать чего-то… Ну, да и я не пропал. Вот, купил землю и этот домик, живу. А ты?  — Да я то там, то тут. Болтался по свету, все так же, наемником. Сменял хозяев, копил золотишко… — Не рассказывать же, как окликал случайных соратников твоим именем, привычно толкая локтем, оборачиваясь и видя чужое лицо. Как ночами мысленно вел разговоры с тобой, делился бедами и чаяниями, как вспоминал дни и ночи, проведенные рядом. Как едва не подох в одной крупной потасовке. И тогда, раненый, осознал, что того, на кого надеялся, кому доверял, к кому прирос за эти годы, нет рядом. И может не быть никогда больше. Послал все к чертям, плюнул, бросил и отправился на поиски.  — Так ты у нас бродяжка? — усмехнулся Акаст, — Оставайся сколько хочешь. Хорошо, что нашел меня…  — Ты же сам рассказывал, что хочешь перебраться ближе к морю. Тогда, на переправе, помнишь? — Это когда Фес хмельной едва не утоп? — расхохотался мужчина, — даа, помню…

***

Десятки деревьев шелестели на теплом ветру серебристыми продолговатыми листьями. Лиант погладил шероховатую крученую кору, сорвал оливку. — Не ешь, еще не созрели, — усмехнулся Акаст.- Пойдем, поможешь починить изгородь. Ветром свалило старое засохшее дерево, часть стены разрушило… Лиант был счастлив. Бросая украдкой взгляды на то, как липнет ткань к взмокшей спине, как вспухают от натуги вены на руках. Снова быть вместе, делать что-то, ловить каждое слово. Словно вернулся на десяток лет назад, когда совсем зеленым, едва отметившим совершеннолетие мальчишкой, пришел в войско. Романтичный и глупый, пошел на войну за славой и подвигами. Хотел стать героем, но стал бы холодным трупом в первом же сражении, если б не Акаст. Уже зрелый, на семь лет старше, имеющий жену и ребенка. Когда жена забеременела вторым, мужчина решил идти за деньгами, которые обещали добровольным наемникам. Акаст взял под свое крыло, советовал, помогал. Спас раненого Лианта, тот вскоре отдал долг — на войне опасность ждать не приходится. Они бросили вести счет, но продолжили самоотверженно прикрывать друг друга.  — Давай искупаемся? — предложил Акаст, когда они устало растянулись в тени. Жара придавливала горячими ладонями, туманила мысли. Лиант представил дорогу вниз, к деревне, под палящим солнцем, лениво отмахнулся:  — Далеко спускаться…  — Пойдем- пойдем, — снова эта хитрая улыбка. Лиант ухватился за протянутую руку. Но друг пошел в другую сторону, через оливковую рощу, в сторону гор. Море пробило себе дорогу сквозь скалы, сплетя каменное кружево из подводных пещер и узких протоков. Серая изрезанная стена укрывала маленькую бирюзовую бухту от открытых вод и чужих взглядов. Вниз петляла крутая, едва заметная тропинка. Акаст смотрел вокруг так гордо, словно этот райский уголок был твореньем его собственных рук.  — Ну, чем я не царь! Даже море свое есть! — друзья рассмеялись. Сбросив одежду, Акаст бросился в волны. А Лиант так и замер, с болью понимая, что ничего не прошло, не остыло. И напрасно врать себе, что проведываешь старого друга. Он по-прежнему желал этого мужчину. Акаст выходил из воды и солнце било ему в спину, отчего казалось, что к Лианту, сияя, приближается, по меньшей мере, полубог. Он осознавал, что выдает себя с головой этим жадным восхищенным взглядом, но ничего не мог поделать. С улыбкой он узнавал шрамы и радовался, что помнит каждую родинку. Мужчина подошёл и хлопнул по плечам:  — Ну, ты чего? Солнышко в голову ударило? Давай в воду. Ударило, еще как ударило. И не только в голову. Тело полыхало, все еще ощущая на себе влажные ладони, и Лиант заплывал все дальше, чтоб немного успокоиться и усмирить клокочущую кровь. Все было почти как в мечтах, которые он себе запрещал. Почти. Обнаженные, они расслабленно валялись на песке. Но какого труда стоит не тянуться пальцами к смуглой коже, не касаться, не гладить… Поэтому Лиант вздрагивает, когда чужие пальцы ведут по светлой рваной линии на его груди:  — Не помню. Это откуда?  — Это новый, уже без тебя.  — Близко к сердцу… На обратной дороге Лиант карабкался по тропе следом за другом. Кусал губы, разглядывая крепкий зад прямо перед носом. Так загляделся, что едва не сорвался с края. Акаст ухватил за руку и не дал позорно скатиться вниз. Щеки залило краской. О, боги, ну как подросток! Друг обеспокоенно смотрел:  — Ты чего, правда, что ли перегрелся? Горячий весь. — коснулся щеки. Лиант отбросил руку.  — Все нормально, — зашагал вперед. Вечером Акаст много болтал, шутил, а Лиант молча напивался. Прям как тогда, в последнюю попойку перед расставанием. Когда уже было решено, что армия возвращается домой и каждый пойдет своей дорогой. Воспоминания вызывали неловкость и стыд вперемешку с болезненным удовольствием. Как они тогда напились! Акаст в беспамятстве завалился на спину прямо там, где сидел, все еще сжимая пустую бутыль от вина. А хмурый Лиант, раздосадованный скорой разлукой, решился. Дрожащей рукой огладил тело, опершись на локоть, прижался вплотную. Медленно накрыл губы своими, тронул языком. Ладонь скользнула вниз. Акаст хрипло вздохнул, дернулся и забросил руку на спину Лианта, больно ударив бутылью. Мужчина отпрянул, опомнившись. Сбежал, коря себя за несдержанность. А через пару дней он попрощались. Вот и сейчас, мрачный Лиант едва слушал друга, погруженный в собственные мысли. Все бесполезно, пора уходить. Он терпел годы, неужели придется снова терпеть и притворяться просто другом? Наедине с Акастом все труднее сдерживать свои желания, а потерять его расположение, доверие, симпатию — еще хуже, чем уйти и быть вдали от него. Сон не шел. Лиант лежал, прислушиваясь к спокойному дыханию друга, запоминая последнюю ночь рядом. Но, оказывается, бессонница мучила не его одного.  — Лиант… слушай, ты не устал вот так бродить по свету? Нигде не задерживаясь, не имея приюта? Я совсем один и ты… Мы же столько лет знаем друг друга. Со мной тебе не надо врать, не надо храбриться. Я знаю, как крепко ты выкован, но… Я вижу печаль в твоих глазах. Может, пора остановиться? Одному не сладко… Ты слушаешь? — Акаст заворочался нервно.  — Я…Я помню тот твой поцелуй. — Лиант похолодел, — хоть и надрался тогда. Не понимаю, почему ты смолчал. Ведь я хоть и посмеивался, но никогда не осуждал таких, как ты…это же я начистил харю Одису, когда он про тебя…да ладно. Я же вижу все, понимаю… Слышишь? Горло першило, но Лиант боялся даже сглотнуть, даже шелохнуться. Акаст вздохнул:  — Ты мне друг, ты больше… Сколько всего мы пережили, сколько лет бок о бок…слышишь? Нет? Спишь? Ну, спи, спи…

***

Наутро оба вели себя как ни в чем ни бывало. Может, Акаст жалел о ночных откровениях, может, надеялся, что Лиант и вправду спал. Но никто из них и виду не подавал, что был этот полуночный разговор. Починили до конца изгородь, говорили ни о чем, избегая смотреть друг другу в глаза. Духота собиралась на западе тяжелыми тучами, воздух густел и оседал на коже липкой влагой. Мужчины прилегли в доме, пытаясь урвать кусочек прохлады. Лиант, заметив, что Акаста сморило, осторожно поднялся и собрал вещи. Тоскливо глянул на спящего друга. Хватит, иначе не станет решимости уйти. Акаста разбудили первые, еще далекие раскаты. В доме было пусто. Не раздумывая, бросился следом за Лиантом. Ветер царапал когтями взметнувшегося песка, не давал вдохнуть. Но Акаст упрямо бежал вперед, уж чего-чего, а упрямства ему было не занимать. Ливень секанул косыми струями, когда он схватил беглеца за шиворот.  — Куда собрался? Не попрощавшись!  — Прости. Не могу. Не могу быть рядом и…  — Дурень! Говорю, оставайся! Понимаю я все! Все знаю! Я говорил ночью, но ты спал, видно…  — Я не спал, я слышал.  — Ну, так какого рожна тебе надо?  — Тебя! Тебя мне надо! — вода заливала лицо и не ясно, дождь струился по щекам или слезы безнадежной горечи. — не друг ты для меня, ты для меня…- не в силах произнести, отвернулся. Акаст остервенело рванул его обратно. Широкой ладонью надавил на затылок и прижался губами к губам. И Лиант уже не понимал, отчего сверкает перед глазами. То ли долгожданный поцелуй так его поразил, то ли гроза раскалывает небо над их головами ослепительными молниями.