что такое осень?

Лёд. Отвратительный. Холодный, колкий, острый, до ужаса мертвый лёд. Ацуши ненавидит лёд. Это полная его противоположность. Он ведь – живое воплощение весны: такой теплый и невообразимо добрый, точно ангел, спустившийся с небес. Да, он не идеален, никто и не заявляет. Но сладковатый запах печенья, исходивший от волос, робкая улыбка и фраза «Зайдем за кофе? Я плачу» – и все прощено. Кого-то он раздражал своей слякотью, а кто-то принимал его за котенка, с которым надо играться, наслаждаться его видом, а прокормится он как-то сам. Вот последнее у Ацуши слабо получалось. Сколько бы друзей у него не было, сколько бы людей не говорили ему, что сделают ради него всё, что угодно, стоило Ацуши попросить о какой-либо незначительной мелочи, как все исчезали. Поэтому он просто перестал просить. В один день, весенний тёплый день, он усмехнулся своему отражению в зеркале, и спросил сам себя «Да кому ты вообще нужен?». Никто не ответил. Точнее, не так, в ответ ему была тишина. Да, только она им и дорожила. Ацуши любил тишину, любил размеренное спокойствие одиночества, пустой зал; испещренный царапинами от коньков каток, уже после закрытия, но ещё до того, как сторожа напьются и перестанут узнавать фигуриста с доступом двадцать четыре на семь. А ещё Ацуши очень любил диссонанс. Поэтому каждый день он бросает необходимые вещи в сумку, застегивает на ходу молнию на ветровке, фыркает на извечный дождь за окном и по лужам бежит к старому зданию с бело-голубыми панелями, которые, кажется, вот-вот отвалятся, но изо всех сил стараются продлить свой век, свои мучения, дабы случайно не задеть людей. Что ж, Ацуши чем-то похож на них. Серое небо, как и всегда впрочем, горделиво завесилось пеленой ещё более серых облаков, хотя ему даже скрывать-то и нечего – все равно, что без них, что с ними, одна и та же слякоть, но не под ногами, а над головой. Кажется, будто эта осень длится всю жизнь, преследуя каждого в городе, воплощаясь в тухлом свете фонарей, в мелком надоедливом дожде; в холоде, кусающим за пальцы. Она была везде, будто ядовитым газом просочилась в каждую квартиру, в каждое сердце, с единственной целью – отравить. Вороны – черные бусины, нанизаны на короткие росчерки проводов, что будто неаккуратные швы начинающего портного, пунктиром тянутся по пыльной ткани, той, которая вместо неба. Глухие крики умирающей под ногами смеси соли и песка, абсолютно не нужной, ведь снегом даже и не пахнет, раздаются каждый раз, стоит сделать неуверенный шаг. Люди на улице кутаются в шарфы и пальто, прячут носы в тепло, озлоблено и отчаянно поглядывая на окна кафе, за которыми видны такие же избитые осенью, но уже чуть более довольные. Машины, железные городские коровы, дурнопахнущим стадом тянутся по таким широким проспектам, что кажется, будто река Стикс пробилась сквозь толщи морозной, покрытой трупьями земли, а мелкие паразиты так испугались, что наскоро зацементировали и, ублажая чувство собственного величия от того, что покорили реку смерти, пустили по ее дорожному течению ничего не подозревающих водителей. Глупцы. А впрочем, как и все в этом городе, в этом мире, в этой осени. Гнилые листья давно заменили цветочные ковры. Никогда больше не увидят они солнце, да и, если подумать, не видели его прежде. Хмурый осенний день повторялся, будто какой-то божок запер их всех: жителей, деревья, машины, дым, чай и котов, во временной петле. Так то и не было никогда никакой весны, был лишь дождь. Серый, холодный, слишком мелкий для зонтика, но слишком крупный чтобы пялиться на улице телефон. Да и толку то: пальцы все равно на грани обморожения. Никто уже и не вспомнит, когда последний раз чувствовал что-либо кончиками пальцев, когда прикасался подушечками, ощущая еле слышную щекотку и неуловимое чувство полноценности, будто все наконец встало на свои места. Но никуда ничего не вставало. Все по прежнему было. Ни плохо, ни хорошо, просто было. В конце концов, смерть – лишь часть жизненной дороги, как и все то, что случается с человеком, так разве можно назвать ее злом или, наоборот, добром? Она просто есть, как была осень. Чёрствая, жалкая, от нее несёт достоевщиной и тем самым жёлтым цветом, который одним своим видов вгоняет в такую безнадежную, страшную отсутствием какой-либо зацепки за реальность, апатию, что невольно становится страшно, как бы не наткнуться на нее без дополнительной защиты. Заставляет скрываться в дебрях квартиры, забывая про давно вскипевший чайник. Он чем-то похож на те странные узоры на бабушкиных обоях, что так завораживают детский глаз, а затем беспощадно ломают изнутри своими линиями, на первый взгляд безобидными, но дитя не обманешь, о нет. Он видел, что ясень под окном всегда голый, видел извечную черную кашу листьев, мат на стене дома, смывшийся от дождей. Его не обманешь. Он знает, что такое осень, знает ее натуру, все ее приемы и нападения. Вырастая, забывает, создаёт кучку воспоминаний, не принадлежащих ему, а кому-то третьему, за гранью мира сего. Этот третий нашёптывает о лете, о зиме, о птицах и цветах, стыдливо скрывая то, что происходит. А имя ему Осень. Беспощадный бог, создавший петлю, садист, убийца надежды, поэтов и ворон. Что такое осень? Тоска. Глухая, молотком бьющая по затылку, подкрадывающаяся в темных переулках тоска. Она везде. В слякоти, в дожде, в остывшем чае, в серости, в лицах прохожих, в трупах птиц, в визге тормозов, в свете ночного светофора. Везде. От неё не спастись и не убежать. Главным образом потому, что она и в тебе самом. В сером, оглушённом после летней суеты сердце, что никак не может оправится, оно удивлённо замирает, до боли потерянно останавливается и рассыпается в своем нелепом «Как... уже осень?». Ацуши ненавидит эту садистку. Ненавидит и любит, до одури. Готов сдирать с себя кожу, стоит увидеть первый мертвый лист, первый солдат, что слег в ежегодной бойне. Нет, осень это не война. Осень – это массовое жёстокое убийство всего живого, небольшой персональный апокалипсис для планеты, который завершается хэппи эндом в виде весны и лёгкого похлопования какого-нибудь не менее измотанного и испуганного взрослого по голове со словами «Вот видишь, ничего страшного, зима ушла, настало лето». Врут, очень нагло врут. Кто бы что не говорил, каких плохих парней из себя не строил, смерть – это всегда страшно. Даже если не страшно, то мрачно, жутко, угнетающе. Ацуши видел смерть всего один раз – когда его напарница, Кекка Изуми, рассекла себе лицо, прямо во время выступления. Но она до конца вырисовывала фигуры на льду, окропляя извилистые линии бусинами крови. Прекрасный лепесток алой розы, подхваченный осенним ветром и гонимый по белоснежной глади ледяного покрова. Ацуши не нравится смерть. Она уродлива, абсолютно не романтична, прозаична, да и к тому же до темноты в глазах страшна. Туман войлочным покрывалом стелиться по мокрому асфальту, смешиваясь с общей осенней вакханалией. Дома острыми зубьями царапают облака, стремятся выбраться, порвать эту апатичную, через чур киношную пленку. Ацуши вышагивает по пустым улицам: прохожие давно трусливо спрятались в картонных коробках офисов. Улицы тянулись на многие мили, простирались по всему затхлому городу, границы которого точно горизонт – его не достичь. Порой казалось, что всё это лишь чья-то глупая идея поместить жуков в коробку из под обуви и через дырочки в крышке наблюдать за тем, как они выстраивают свою собственную цивилизацию из пещинок на дне. Но все рушится, рушится, рушится, песок утекает сквозь пальцы подобно тухлой городской речушке или вовсе призрачному дождю. Серое, когда-то оно было белее, помнится, здание ледового дворца встречает юного фигуриста неприветливой грудой хмурых гранитных панелей и ржавыми подтеками на швах. Ацуши фыркает на него, будто здание чем-то виновато перед ним, и стремительным шагом подлетает к нему, пока в спину бьёт леденящий ветер. Двери скрипят, вот-вот отвалятся, как бы ещё одну незадачливую жертву в свои ледяные степи заманить, чтобы там же жестоко убить. Вахтерша смиряет его взглядом полным то ли ненависти и презрения, то ли сочувствия и прохладного безразличия. Ее тяжёлая туша покоится на кресле перед светящимся ящиком, укрываемая циганскими шалями и сеткой крошек от слоек с вишней – единственная еда фигуристов и всех тех тварей, что обитают в этой дыре. Ацуши перескакивает через несколько гранитных ступенек, разбитых так, будто на них пару сотен раз падали с крыши; перед соревнованиями, наверное, а иначе как объяснить наличие такого количества разнообразных сколов и каблучных рытвин. Создавалось ощущение, что новенькие не дожидались и черкали коньками прямо здесь, даже не доходя до гардероба. Тот, кстати, неожиданно быстро гнилым трупом всплыл в гранитной реке, пялясь на Ацуши своим единственным приемным окном. Мрак окутывал многочисленные вешалки и лишь один фрагмент освещался, в самом конце, у высокой стены, где висело зеркало и стоял покуцанный диван. Там, на шаткой табуретке, восседала ещё одна стражница, скорее дракониха этого места. Тигра, как ласково его величали в этом дворце, скромно притупил глаза и неуверенно протянул куртку, на ходу сброшенную с плеч, но от этого не ставшую менее неудобной. Огромный дутый ком поролона в тонкой флисовой оболочке выглядел до безумия странным, а от этого даже смешным, но от холода, вроде, защищал, и на том спасибо. Молодящаяся старушка, отчего-то смахивающая на игуану, протянула за курткой свои длинные тощие пальцы, с яркими круглыми ногтями на концах, и недовольно зыркнула на Ацуши, мол, иди уже, малолетка. Малолетка послушно пошел в сторону почти не видимой из зала двери, за которой была раздевалка, а за ней то ли ад, то ли рай, разбираться в этом слишком долго и муторно, ему это не нужно, но даже если бы Ацуши захотел разобраться в своих чувствах – вряд ли что-нибудь вышло. Он, в конце концов, просто дитя осеннего порыва ветра, куда ему до понимания себя. Тяжёлая металлическая дверь жаждет сломать руки, но Ацуши, перебросив сумку с вещами на другое плечо, привычным жестом наваливается на нее, на мгновение ощутив ледянящих холод такого жестокого материала, как металл. Хотя, если посмотреть с другой стороны, лёд не лучше. Когда его на секунду слепит свет в помещении, он неловко прикрывает правым запястьем глаза, придерживая другой почему-то теннисную сумку, которая так и норовит упасть. – Эй, тигр, – слышится до нескончаемой рвоты отвратительный голос, от которого хочется выплюнуть все внутренности, а последнюю съеденную слойку, которыми только и питается Тигра, выблевать за компанию. Сами слова, интонации, голос, нотки ужасны, потому что уже только по ним Ацуши может узнать говорящего, а от этого становится ещё хуже. Ведь тот факт, что этот отморозок, чтоб его КАМАЗом придавило, не заболел, не выкархал лёгкое и не сдох в конце-то концов, а сидит сейчас перед ним и, пусть Ацуши этого не видит, но он уверен, что Рюноске Акутагава сейчас смеряет его холодным взглядом серийного убийцы, который нашел себе новую жертву. – М? – слегка грубовато тянет Тигра, прикусывая губу и чувствуя, как лопается пузырь на левой щеке, который он от злости раскусил. Ацуши на секунду замирает, сбивчиво припоминая чьи-то слова по этому поводу, и в страхе хватается за губы, точно он может что-то сделать. Понадеявшись, что не раскусил сейчас какую-нибудь сибирскую язву, наполненную раком, Ацуши вскользь бросил взгляд на, о боже, напарника, к великому сожалению обоих. Сказать, что их тренер, Дадзай Осаму, принял, ну, странное решение, поставив их в месте, было бы слишком банально, да и оба слишком уважали его и тренер имел репутацию местного полубога, для Рюноске так точно. Желание получить признание с его стороны выглядело понятно, хотя даже простейшие петли делает не как человек, а как кукла, так же безэмоционально. Очень красивая кукла. Очень красивая кукла с потрясающей техникой. Рюноске в мрачном молчании натягивает тяжёлые коньки, которые оттягивают ноги, а на льду будут стремиться измолоть все кости в муку, кожу превратить в порванную ткань, скорее даже салфетку, да и вообще жутко неудобная вещь, пусть и куплена за невообразимые деньги в дорожайшем магазине с абсолютно ненужными различными хреновинами, ужасно дорогими и безполезными, но от этого такими привлекательными для начинающих фигуристов. С Ацуши ситуация чуть лучше, а, может, хуже, тут как посмотреть – размер ноги у него маленький, все коньки приходится шнуровать до посинения, зато, ничего не жмёт. Правда, большая вероятность упасть и вывернуть к чертям ноги, но, как говорит тренер, страх за целые ноги лишь добавляет эмоциональности фигурам. Эмоции. Для Акутагавы звучит как бред, наверное, но ненависть – тоже эмоция, так ведь? В таком случае, Рюноске восхитительно знает ненависть, черты ее узкого лица, ее наивные желтоватые глаза, криво подстриженные светлые волосы, тонкие белые запястья, руки в чернильных перчатках без пальцев. Уродлива, как сама смерть. И так же прекрасна. – Пошевеливайся, Накаджима. – И почему ты всегда такой грубый?! Ацуши сдерживается от того, чтобы щёлкнуть зубами в нескольких сантиметров от белых кисточек челки Рюноске. Тигра отталкивается от шкафчика, как пловец перед важнейшим в жизни стартом отталкивается от бортика бассейна, зная, что независимо от того, получит он страстно желанную победу или нет – вернётся он не к старту, а к финишу, вернётся другим и вернётся ли вообще? Одна из многочисленных тренировок их пары, их жизни, их страсти и любви на льду, ненависти и наказания в виде нахождения друг с другом. Доселе никому из них неизвестно, зачем каждый понедельник, среду, пятницу и воскресенье они встречаются в этой светлой, но тесной каморке, чтобы посмотреть друг другу в глаза, понять, как сильно ненавидишь человека, что станет тебе любовью всей жизни, стоит вам вместе сойти на лёд. Рука об руку, сердце об сердце. Будто всевышний направил их в это место в это время, чтобы они смогли вместе рассечь белое зеркало, что расстилается на много тысяч миль, упираясь в горизонт. Черные глаза встречаются с неестественно белыми в этом снежном свете. А в них – пустота. Мрак, тишина и смертельное спокойствие, точно все уж давно предрешено, угадано оракулами и стратегами, так на кой кричать свету о несправедливости мира сего, если лёд поглотит все твои слова, медленно ломая тебя. Сначала изнутри, а затем доберется до костей. Будет медленно дробить пальцы, пока ты не обронишь болезненный вздох, пока не зажмуришься от боли. Ацуши не боится смерти: когда умирала Кекка, он до конца был с ней, вёл ее, слепую, по белой вьюге, ощущая себя таким же безглазым и обманутым, но нельзя, чтобы она знала, чтобы кто-то знал, насколько ему страшно. Он врёт, нагло врёт, когда говорит, что не боится не чувствовать холодную ладонь Рюноске в своей руке. Ему хочется до хруста сжимать чужие пальцы, наивно восклицая, не пряча радостных и, может, удивлённых слез. «Эй, ты жив, ну, посмотри, как же хорошо». Кричать бы это везде, кричать этому мрачному человеку, в чьих глазах густая тьма, сквозь которую тянуться звезды, галактики. Млечный путь оставил свои брызги в его глазах, Орион опустил меч на голову избранного, ликуйте, люди, среди вас полубог. Но Акутагава не был полубогом. Он был человеком, что много раз бросал Ацуши на пустом поле боя, когда тела уже начинали гнить, но прожектора ещё не выключили. И он не готов простить ему...такое. Слишком больно было, слишком сильно Ацуши Накадзима ненавидит Рюноске Акутагаву. Слишком сильно ненавидит его чтобы признать свою любовь.