Равноценный обмен

       — Скоро всё изменится, Люциус, мы должны уберечь хотя бы наших детей от проклятия, павшего на нас.       Женщина отчаянно цеплялась за рукав мужчины, пытаясь убедить его.        — Отпусти меня, Офелия, я и сам прекрасно это понимаю.       Мужчина аккуратно отцепил плачущую пшеничноволосую женщину от себя и усадил в кресло.        — Ничего ты не понимаешь! Ты никогда меня не слушал, Люциус! — Офелия закрыла лицо руками и заплакала, судорожно вздрагивая плечами. Из-за этого шаль лёгкими волнами стекла с её плеч на колени, и женщина отшвырнула её в сторону, не обращая внимания на то, что она закрыла фамильный герб. — Им же всего пять лет! — она отняла руки от лица, глядя на мужа уже успевшими покраснеть голубыми глазами.        — На всё воля Божья, — только и ответил шатен, отворачиваясь к окну и, поджав губы, в который раз понимая, какую ужасную ошибку совершил в прошлом. — Однако не переживай — я знаю, как всё решить.

***

       — Лорд Кривен, все язычники собраны в одном месте. Мы ждём вашего приказа начать огонь, — статный парень двадцати трёх лет подошёл к Люциусу.        — Скажи, Марк, почему ты пошёл на это задание?       Однако ответа шатен уже не слушал, взяв револьвер и направляясь к центру этого небольшого поселения.        — Вы подохнете прямо у ног вашего божества, грязные ублюдки! И что же вам ваш бог предложил взамен ваших жизней?! — со злой насмешкой говорил один из армейских.        — Грегори, заткнись! — спокойно, но строго приказал Люциус. — Приготовились все! — он спустил револьвер с предохранителя и направил его на уже дряхлую от возраста местную ведьму. — Пли!       В унисон раздался шум от нескольких десятков выстрелов, заглушивших бормотания той самой ведьмы.        — Командир, но что делать с самой деревней? — Марк подошёл к Люциусу, скривившись, когда взор уловил трупы.        — Предайте всё огню! — приказал Кривен, и несколько армейских стали раскидывать по деревне смоченное в керосине сено.        — Командир, вы должны это видеть! — из одной хижины выглянул Аагей.       Отдав приказ готовиться у входя в это подобие деревни, сероглазый командир-лорд Кривен вошёл в хижину вслед за Аагеем.        — Да что они вообще тут творили? — ужаснулся Люциус, закрывая рот рукавом, в тщетной попытке подавить приступ тошноты.        — Капитан, мы готовы, — в ту же хижину вошёл Марк. Однако с организмом ему повезло меньше, поэтому, закрыв рот ладонью, он вылетел из хижины и согнулся пополам почти что у входа.         — И зачем же ты пошёл в армию, если такой хилый? — Аагей вышел вслед за парнем, похлопывая его по спине, но вовсе не насмехаясь — несколько лет назад его реакция была бы идентичной.       Вдруг в хижине раздался какой-то треск, и оба военных, уже полностью придя в себя, переглянулись и на свой страх и риск вошли в хижину обратно.        — Капитан, — ужаснулся Марк, не отнимая руки ото рта и глядя на чёрный дым, окутывавший Люциуса.        — Твою мать, Кривен, выходи оттуда! — крикнул Аагей другу, однако серьёзный взгляд Кривена и его протянутая рука остановили двух хотевших подойти армейских.        — Не подходите! — приказал мужчина, внимательно наблюдая за окутывающим его чёрным дымом, который появился из случайно разбитой им фарфоровой закрытой чаши. Но стоило дыму закрыть его полностью, как Марк и Аагей переглянулись и всё же ринулись спасать капитана.       Это было крупной ошибкой, и теперь они втроём стояли в каком-то тёмном месте, а перед ними возвышался тот самый тотем из центра поселения. Вдруг этот тотем накренился, а затем под ним разверзлась земля, открывая взору военных уходящие в самый Ад корни, среди которых были видны корчившиеся в агонии люди.       Но затем трое солдат услышали какой-то глубокий голос на неизвестном им языке. Однако, что самое странное, они его понимали, словно сам смысл вливался им в голову. Голос говорил, что они осмелились потревожить издревле обитавшее на этих землях божество, и что они все расплатятся за это самым дорогим, что у них есть. Затем был какой-то яркий свет, а потом они уже чувствовали тряску.        — Командир, Марк, Аагей, вы всё же очнулись! — воскликнул Дариус, когда трое военных одновременно открыли глаза. — Вы проспали целые сутки после того, как вас нашли в обмороке в той хижине жертвоприношений. Как вы себя чувствуете?        — Только голова болит, — ответил Марк.        — И пить хочется, — дополнил за него Аагей.       Командир лежал молча, медленно приходя в себя и понимая, что они видели то, чего не способны понять.       Ближе к вечеру следующего дня отряд приехал в штаб. Там они отрапортовали за задание, полностью скрыв то, что видели в той хижине.       Чуть позже ими тремя было решено держать это в секрете, отнеся на игру воображения из-за «каких-то наркотиков, содержащихся в той банке».       А затем случилось страшное: Марк погиб от прямого попадания врагом ему в голову. Сомнения начали медленно грызть Кривена, что им всё тогда вовсе не привиделось, ведь единственное ценное, что было у Марка, была и правда его жизнь — семьи у него не было, а смерть родителей и побудила его идти в армию. А потом и к Аагею пришла беда — его жена и единственная семилетняя любимая дочь заживо сгорели в их доме. Чуть погодя парень получил ранение в ногу, и военный врач сказал, что тот останется инвалидом до конца своей жизни. На следующий день Аагея нашли повешенным в одной из оружейных кладовых.       Люциус смотрел, как гибнут его товарищи и с каждым днём переживал всё сильнее — он до безумия любил свою беременную двойней жену и мать. И он понимал все действия Аагея, ведь знал, что на его месте поступил бы так же.       Но слова божества всё не приходили в исполнение, давая щемящую грудь надежду Люциусу. И вот в один день, когда с армией уже было покончено, а по двору бегали два глубоко любимых пятилетних ребёнка, он снова услышал тот голос. Он спрашивал, готов ли и Люциус заплатить за уничтожение поселения бога, лишившись всего, что можно. На это Кривен взмолился, и божество, как ни странно, позволило ему сохранить жизни своей семьи. Однако вместо этого он должен был вернуться в ту самую деревню, уничтоженную пять лет назад, и убить себя выстрелом голову на том самом месте, где была ведьма.       Мужчине ничего не оставалось делать и он, солгав жене про какое-то проклятие, сказал, что знает, как всё исправить. На следующее утро он поцеловал жену и мать, крепко обнял и поцеловал детей и покинул дом. Все спали, так что он смог уйти никем не замеченным, оставив на подушке рядом с любимой Офелией письмо, в котором говорил всю правду.       Спустя несколько дней он уже стоял на коленях перед тем самым тотемом, дрожащей рукой поднося револьвер к виску.        — Простите меня, мама, Офелия, Дэвид, Изабелла, Марк, Аагей, Агата и Рози.       Люциус извинился перед всеми, кто погиб или мог бы погибнуть по его вине, ведь на ту операцию он вызвался самолично. А затем над болотом раздался выстрел, заставивший всех птиц покинуть свои ветки…

***

      Читая письмо, Офилия всё время вздрагивала в судорожных рыданиях, совершенно не зная, что ей делать дальше.       Но ответ пришёл почти мгновенно — в голове всплыли слова любимого мужа:        — Офелия, если со мной что-то случится, то, прошу, живи для детей. Ты же исполнишь мою просьбу?       Он тогда стоял на коленях, прижавшись ухом к её животу, а она сама, не понимая причины таких слов, гладила его по каштановым волосам и обещала, что исполнит все его просьбы.       Вот и сейчас она, вытерев слёзы и полностью приведя себя в порядок, вышла к детям и свекрови с лучезарной улыбкой на губах, запрятав письмо подальше в ящик и надеясь, что Люциус и правда знает, что он делает.       Жизнь почти что начиналась с чистого листа…