Светлое будущее

Очередной бал, проводимый на сей раз знатной и весьма известной в широких кругах княгиней N, идёт в самом разгаре. Пожалуй, все находятся от него в полном восторге из-за роскоши необыкновенной. Танцы длятся уже несколько часов кряду: под конец остаются лишь представители самого высшего общества, среди которых граф Арсений Сергеевич Попов чувствует себя, мягко говоря, неуютно. Он, признаться честно, не очень-то и любит балы в принципе, но иногда наступают такие моменты, когда приходится появляться и на них из-за своего высокого статуса. Общество же ему и вовсе осточертело, особенно сейчас, когда все только и делают, что сплетничают о внезапной смерти императора, словно бы нарочно напоминая, что им предстоит сделать завтра. Завтра вступает на престол младший брат Александра Первого — Николай, в обход Константина. Признаться честно, у Попова, как и у всех его товарищей, слишком много вопросов к самодержавию и династии Романовых в целом. Вырвавшись-таки из здания, полного ярких огней, Арсений спешит к карете и, несмотря на декабрьский мороз, приказывает ехать не в имение Поповых, а на Сенатскую площадь. Ему важно увидеть её, не омрачённую ничем, в последний раз. Даже, если они останутся живы после завтрашнего, если кампания возымеет успех, он по-любому не сможет более смотреть на это место без содрогания. Но гуляет по Сенатской он недолго. На улице начинается метель, и Арсений быстро возвращается назад, к карете, сопровождаемый комментарием извозчика: «Чудной барин». Велит как можно скорее езжать до дома. Одинокое имение встречает его ярким светом в окнах гостиной. На пороге служанка говорит Попову о том, что полчаса назад соизволил прибыть Антон Андреевич Шастун. — Я решила их впустить-с, Арсений Сергеевич, — начинает та бесконечную и неконтролируемую цепь оправданий, — в прошлый раз вы соизволили рассердиться, когда его сиятельству было отказано в приёме. Они-с сидят в гостиной, сказали, подождут, мол, а я им чай предложила. Согласили-с, я и налила: в тот фарфор, в котором вы обычно приказываете подавать-с… Она готова сказать ещё что-то, очевидно, о ценности того фарфора, но Попов делает жест рукой, поймав невидимую муху в воздухе, и та замолкает. — Оставьте нас наедине, — отдаёт он чёткие и лаконичные приказы, — В гостиную никого не пускать, только если не придёт гонец от Добровольского, Позова или Матвиенко. — Хорошо-с… Арсений снимает верхнюю одежду, отдавая ту на попеченье служанке, и поспешно проходит в гостиную, где и застаёт Шастуна, сидящем на большом диване, с практически полностью пустой фарфоровой чашкой в одной руке и книгой — в другой. — Здравствуйте, мой юный друг, — произносит Попов, — прошу простить меня за непозволительное опоздание. Если бы вы уведомили меня о своём визите, я бы пришёл раньше. Однако ж, что вы читаете? — Здравствуйте, Арсений Сергеевич, — Антон отрывается от книги и взглядом встречается с небесно-голубыми глазами, — альманах «Полярная звезда»*, я его на вашем столе нашёл, решивши скрасить ожидание. — Похвально. Это мне Матвиенко прислал третьего дня. Интересует ли вас, Антон Андреевич, поэзия гражданского романтизма? Вы ведь и сам поэт. Действительно, Шастун является поэтом, у него есть для этого всё: умение владеть словом, безграничная фантазия, пылкий нрав и увлечённость своим делом. Он на протяжение нескольких лет публикуется в «Современнике» и «Отечественных записках», а в данный момент работает над пьесой, название коей ещё не соизволил придумать. — Разумеется, интересует. Рылеев, например, по моему скромному мнению, поэт недооценённый. Он стремится к романтическому идеалу, такому же, к какому стремимся мы все в ожидании перемен. Разум ведь должен восторжествовать, а светлое будущее — наступить в конечном счёте. Попов его выслушивает с нескрываемым интересом. Заявления и мысли Антона порою весьма и весьма хаотичные, но нельзя сказать, что они не имеют смысла. «Тем более, — думает он, — Мы в действительности стремимся именно к светлому будущему, иначе зачем затевалась вся идея революции?». — Считаете мнение Александра Сергеевича Пушкина относительно «Дум» Кондратия Фёдоровича неверным**? — задаёт он вопрос, а затем, получив одобрительный кивок, произносит: — Это похвально: аргументировано противоречить людям с авторитетом в глазах общества. А ещё смело. Шастун буквально краснеет от похвалы, откладывая альманах в сторону, и тут же допивая чай. Чашка из императорского фарфора аккуратно кладётся на небольшой столик, а Арсений наконец-таки позволяет себе скинуть с лица маску официоза и подвинуться к молодому человеку ближе, чем то установлено рамками приличия. Хватает чужую руку, целует запястье, а затем бледные пальцы, каждую фалангу, чувствуя на себе взгляд, полный любви и обожания. — И зачем же вы пришли сюда, Антон Андреевич? — тихо шепчет в перерыве между поцелуями. — Вам стоило бы выспаться, а не ждать меня. Завтра очень важный день. — К-князь Добровольский просил передать, что, несмотря на арест Пестеля на юге, мы всё равно будем п-продолжать кампанию… — произносит Антон прерывисто, чувствуя чужие губы уже на своей шее; граф Попов ведёт себя, словно большой кот, по крайней мере, так же ластится, — Но приехал я не за этим. — А за чем же? Шастун мягко берёт в руки тёмные пряди чужих волос и чуть тянет, заставляя Арсения отстраниться и посмотреть в его глаза. Затем обхватывает руками чужое лицо, оглаживая скулы, чувствуя, как сам предательски краснеет от такого невинного взгляда небесно-голубых глаз. — Вас увидеть хотел вновь, Арсений, — говорит тихо, вкладывая в свои слова столько искренности, что нельзя усомниться в их правдивости: — Знаю, нам нельзя так много видеться, ведь люди могут заподозрить, но велик всё же был соблазн. Я вас люблю, знали вы это? Стихи писать про вас готов бесконечно, хоть целый сборник посвятить именно вам и никому более. Не давая сказать хоть слова, он наклоняется и целует чужие губы нежно-нежно, словно бы лицо в его руках сделано из того же императорского фарфора, что и чайный сервиз: такое же бледное и хрупкое. Попов, конечно же, отвечает ему взаимностью, прикусывает нижнюю губу поэта, углубляет поцелуй, изучая языком чужой рот. Кажется, оба забывают, как дышать, настолько им хорошо и сладко. Сердца, кажется, останавливаются, а затем начинают биться сильнее, чем прежде. — Я тоже тебя люблю, Антон. Может быть, даже сильнее, чем может полюбить человек вообще, но я не мастер на комплименты, в отличие от тебя, поэт. Лучше скажи мне, был ли ты на Сенатской площади сегодня и будешь ли завтра? — Был, — заявляет Шастун со всей гордостью, — ты можешь мне не поверить, но моё воображение разыгралось, и я подумал, будто бы белоснежные сугробы орошены кровью, что блестит на них словно рубины. И завтра буду там, со всеми: вместе с Позовым, Добровольским, Матвиенко, Гвардией и остальными. Надеюсь, что ты придёшь тоже. Конечно же Арсений придёт. Это его долг, и не только его, а всего их поколения. Они были ещё мальчишками, когда шла война с Наполеоном, смотрели на уходящих на бои крестьян и солдат чрез окна закрытых школ и пансионатов, но сейчас уже выросли и готовы пожертвовать собой ради благого дела. Им всё равно на мнение общества, так называемого высшего света, но всё же происходящее кажется совсем неправильным, а время, в котором они живут — не тем, которое должно быть. Граф Попов прекрасно понимает, что во всём мире нет для них с Антоном места, ведь во всей Европе таких, как они, казнят, невзирая на статус. Да и казалось бы, куда людям, у которых есть всё для счастливой жизни, выступать против правительства? Но… Ради светлого будущего стараться надо. Чтобы потом кто-то, такой же, как они, сказал бы: «Как я счастлив жить в этом мире, в это время!» — Утром мы выйдем на площадь, — начинает мечтать Шастун, путая тёмные пряди руками, — устроим революцию, назло высшему обществу и всем остальным, свергнем Николая, построим новую Россию «на обломках самовластья», как пишет Пушкин. Ради нашего, и не только, светлого будущего. — Ради светлого будущего… — задумчиво произносит он. — Звучит как тост. Велю принести нам шампанское!