сумасшествие

      — Хэй, Люмин, — усмехается Тома, усаживаясь на край её стола. — Ты сегодня прекрасно выглядишь. Как и всегда, впрочем.       Люмин смеётся, на него глядя; он на три курса старше, и она всё ещё не понимает, почему за ней так ходит — обычно популярных мальчишек со старших курсов такие как она не особо интересуют, нет? Итэр на другом конце кабинета смотрит хмуро и зло, но Люмин улыбается ему и одними губами шепчет, что все хорошо; компания Томы всегда была ей по душе.       Даже если она его никогда не могла понять.       — А твои подкаты не меняются. Стабильность — основа всего, да?       Тома смеётся, наклоняясь ближе, заправляя выбившуюся прядь волос ей за ухо, и шепчет почти:       — Стабильность — это скучно, Люмин. В следующий раз я придумаю что-то новое, обещаю.       — Что ж, я буду с нетерпением ждать, — обещает она. — Когда мне ждать тебя в следующий раз?       Он загадочно пожимает плечами в ответ, и усмехается так, что пресловутые бабочки в животе уже не кажутся чьим-то вымыслом; Люмин девочка взрослая и серьезная, влюбляться в несерьезного старшекурсника было бы самой глупой ошибкой в её жизни.       Она, конечно же, это все знает — неужели Люмин когда-нибудь бы допустила такую ошибку?       Кто угодно, только не она; такую ошибку мог допустить (и допустил) её любимый светлый Итэр. И Люмин слишком хорошо знала, что ничем хорошим такое не заканчивается — мальчишки-старшекурсники бывают по-настоящему жестокими, и своим безразличием могут у б и в а т ь, и льдом своего взгляда резать острее любых ножей.       Тома не был похож на тех мальчишек, которые множество раз разбивали сердце её любимому братику; Тома был похож на Кэйю, который за Альбедо был готов не только умереть, но и вообще на все, на Аякса, быть может, так сильно влюбленного в преподавателя истории, но, впрочем…       Впрочем, это ничего не меняло — разве внешность и чужое восприятие не могут обмануть?       — Когда будет следующий раз, хм… Пусть это будет для тебя сюрпризом, хорошо? Все же стабильность скучна, разве нет? — усмехается он. — Я не хочу наскучить тебе т а к быстро, малышка Люмин.       И вот в этой фразе у него сквозит такая грусть и меланхолия, какой она никогда раньше от него не слышала — не то, что бы они были хорошо знакомы, но… неужели это становится первым их разговором, где вечно веселый старшекурсник показывает свое истинное лицо?       Это пробуждает в ней лишь больший интерес; и пусть Итэр точно будет просить быть осторожнее, Люмин всегда любила ходить по краю — да и разве это не заведомо проигрышная игра и для неё, и для Томы?       На игру, впрочем, походило мало, а если и походило, то на слишком уж жестокую, — кто первый сдастся и все свои карты вскроет?       — Не думаю, что ты можешь наскучить мне вообще. У тебя ведь ещё много секретов, которые ты мог бы мне рассказать, правда? — усмехается Люмин.       Тома на её усмешку отвечает точно такой же; и, аккуратно гладя её по волосам, отзывается:       — Разумеется. Б о л ь ш е, чем ты можешь себе представить, малышка Люмин, — смеётся он. — А ты мне свои расскажешь?       — Обязательно, — кивает она. — Но, знаешь? Сейчас т в о й ход.       Ответить Тома не успевает; подоспевший Альбедо усаживается на свое место рядом с ней, и этот разговор уже давным-давно пора прекратить; он спрыгивает со стола, и, на прощание усмехаясь ей, говорит:       — Что ж, тогда жди. Обещаю, что я успею тебя удивить.       Тома исчезает в коридоре; Альбедо, перехватывая её взгляд, обреченно вздыхает — её лучший друг всегда читал её как открытую книгу, и, разумеется, уже точно знал все её планы.       — Будь осторожнее, Люмин, — просит он. — Не заигрывайся.       — Обещаю, Альбедо.       Люмин укладывает голову ему на плечо, и устало прикрывает глаза; может, иногда ей стоит прислушиваться к Альбедо чаще, но…       Тома кажется ей и н т е р е с н ы м.