Нянька

Перебирая стопу документов (кадровичка на работе зачем-то срочно затребовала СНИЛС и ИНН, а их в этакой куче бумаг попробуй отыщи!), Кира Викторовна наткнулась на пустую потрёпанную папку для школьных тетрадей. Хотела выбросить, но повертела мятый картон в руках и положила обратно. Папка была украшена полустёршимися переводными картинками, из каждого угла ей знакомо и по-доброму улыбались мультяшные звери: толстенький Винни-Пух, кот Леопольд с бантом на шее, шустрый заяц из «Ну, погоди!» и олимпийский Мишка. Кира Викторовна посмотрела на милый привет из собственного детства и сама улыбнулась. Вспомнила… Отец разлил по глубоким тарелкам с двойной золотой каймой по краю большим половником сероватые кислые щи. Такие, как он всегда варил, оставаясь сам-один на хозяйстве, – из квашеной капусты, с оранжевыми полукружиями моркови, крупно нарезанными картофелинами и доведённым до томительной золотистости на свином сале луком. Квадратики жареного сала тоже плавали в тарелках и назывались – шкварки. Кира такие уже сегодня ела – на завтрак. Только не с супом, а с яичницей-глазуньей, размазав жидкий желток по тарелке чёрным хлебушком и запив позавчерашним, ещё матерью сваренным, компотом. – Жуй, глотай! – скомандовал отец. В своей тарелке он едва повозил ложкой – и оставил её и ломоть хлеба на углу кухонного стола, покрытого новенькой клеёнкой в бело-жёлто-красную клетку. В кармане брюк большущей мозолистой пятернёй нашарил двухкопеечную монету. – Сейчас я... мигом! Дверь хлопнула. Кира живо представила, как отец, косолапя ногами в кедах на белой подошве и неловко размахивая руками, спускается по лестнице в подъезде и бежит через площадку с качелями и песочницей к соседнему серому пятиэтажному дому, у стены которого притулилась красно-белая будка. Как крутит диск, спеша и застревая в отверстиях неуклюжими пальцами. Подносит к уху телефонную трубку, дышит громко и тяжело. Волнуется. Переживает. Сегодня отец побежал звонить уже в третий раз. И вчера ходил. Брал с собой Киру, потом не стал её звать – медленно ковыляет, хнычет, глупости спрашивает. Кира пусть лучше гуляет во дворе. Или дома ест щи и убирает по местам свои игрушки, журналы «Мурзилка» и альбом с карандашами. Как будто только ему можно волноваться, а ей необязательно. Как будто Кире, раз она ещё не взрослая, должно быть всё равно, что мать в больнице. Ушла туда она вчера рано утром. Не лечиться, а – как сказали старушки на лавочке у подъезда, когда Кира около них гуляла, – «за братиком». Так Кира в свои семь лет, наконец, узнала, откуда на самом деле берутся дети. Нет, конечно, она ещё с прошлого года подозревала, что аист, который приносит краснощёких запелёнутых младенцев, – это такая шутка, выдумка. Вроде как про Деда Мороза: все говорят, будто волшебный старик приезжает с Севера на тройке белых коней, а сами знают: он муж заведующей Домом культуры и зовут его Олег Иванович. Конечно, может быть, птицы таскали в клювах детей в стародавние времена, когда существовало много диковинного: рыцарские поединки, изба на куриных ногах или паровоз с трубой и дымом. Всё это можно было увидеть на картинках в «Мурзилке». Возможно, думала она раньше, аистиная ферма осталась в какой-нибудь деревне: точно не в той, где живёт её бабушка, там только куры и гуси, Кира сама видела. В городе не было вообще больших птиц. Во дворе водились суетливые воробьи и важные надутые голуби. Таким не доверишь ребёнка – уронят ещё, он испугается, заплачет. Теперь же – вот прямо со вчерашнего дня – Кира твёрдо знала: маленьких детей выдают в больнице, в особом отделении. И, конечно, не всем подряд, а только мамам и папам, у кого есть документы, что они – родители. Потому и отделение, куда отец звонил по телефону-автомату, называлось «родительное». Или «родительское»? Она не очень хорошо расслышала, а переспросить отца постеснялась. Опять скажет – глупости! Кира всё ещё дрыбала ложкой в щах, когда отец вернулся. Весёлый – это понятно было уже по звонкому щелчку дверного замка, по шагам его быстрым, движениям неловко-стремительным. Наклонился над Кирой (от него пахло маринованными огурцами, как будто уже успел побывать в гостях у дяди Гриши, соседа снизу), потрепал дочь по спутанным кудряшкам. Гордо объявил: – Девочка! Три двести! Кира проглотила пару ложек остывших щей, задумалась над его словами. Не сразу сообразила, что «девочка» – это не про неё, а про нового, едва появившегося на свет человечка. Значит, не братик, а сестрёнка! А вот что такое «три-двести» – неужели цена? Целых три тысячи двести рублей, да таких и зарплат не бывает. Наверное, долго копили. Надо же, как дети дорого стоят! – Жуй, глотай! – повторил отец. А сам не стал доедать холодное – отодвинул в сторону тарелку. Ему так можно, взрослые ведь не растут. «Жуй, глотай!» – Кира вспомнила, это же из «Ералаша», там мальчик кормил младшую сестру под сказку «Красная Шапочка». Вот и у неё есть сестрёнка. Младшая, значит... она, Кира, тоже взрослая, и ей не обязательно... – Всё! Теперь я старшая сестра! – Кира решительно стукнула ложкой по краю стола, забрызгав клеёнку. – Старшая, – согласился отец. – Примером должна для маленькой быть. Вот оно как – примером... Кира, поморщившись, запихнула в рот остатки варёной капусты и понесла тарелку и ложку в мойку. Девочку «три-двести» отец внёс на руках в квартиру. Оказалось, кстати, что эти цифры – не рубли, а килограммы, но стоила малышка всё равно дорого: Кира специально уточнила, а отец подтвердил. Мать вошла следом – похудевшая, с сияющими от счастья глазами и с огромным букетом полевых цветов. Кира обрадовалась и попыталась повиснуть у мамы на шее, но та отстранилась: – Кира, не мешай! А лучше помоги. Ты же большая, ты моя помощница. Руки мыла? Вымой, как следует. Подай пелёнку. И вату. Куда такой огромный кусок? Меньше. Нет, больше. Крем открой. Нет, не так – крышечку поверни. Что же ты такая бестолковая! «Три-двести» была названа Ирой, и сразу же для матери и отца она сделалась Иришкой и Ириской. Ируней, Ирочкой. А Кира теперь была уже не Кирушей и Кирёнышем, а «Кира-помоги» или «Кира-не-шуми». Отец иногда ещё вспоминал своё шутливое «жуй-глотай», а матери как будто стало всё равно, ест ли, спит ли, готовится ли к своему первому учебному году старшая дочь. Всё её время занимала малышка. И её, и Кирино. Она же мамина помощница! Девочки во дворе играли в классы на расчерченном мелом асфальте. Или на лавочке (второпях, пока старушки не вышли на свою прогулку) раскладывали карточное гаданье: на пороге, на дороге... Кира на дороге была почти всегда: выбегала с тазиком мокрых пелёнок и ожерельем бельевых прищепок на тонкой шее или выкатывала из подъезда громоздкую коляску. – Это Иришка! – гордо объявляла она любопытствующим. – Маме её в больнице выдали. По блату и за большие деньги, а вы как думали! За просто так ничего не бывает. А я старшая сестра! Взрослые улыбались и хвалили Киру за помощь маме. А долговязая лохматая Светка, сунув веснушчатый нос в коляску, где сладко посапывала малышка, сердито заявила: – Враки всё! Детей за деньги не покупают. – Тебе откуда знать? – обиделась за свою драгоценную сестрёнку Кира. В «Мурзилке», которую они со Светкой когда-то листали вместе, о таком не печатали. – Да уж знаю побольше тебя. От Вовки! Это было весомое заявление. Светкин старший брат перешёл аж в шестой класс и слыл экспертом во многих мудрёных вещах. – И что – он прямо в школе на уроке проходил, откуда берутся дети? – заинтересовалась Кира. – А то! Сам рассказывал. В старые времена их, конечно, покупали. Когда было крепостное право. А теперь сами родят. – Как так – родят? – не поняла Кира. – Как кошки котят, – захохотала над её растерянным видом Светка. – А некоторых берут в детдоме, бесплатно. – Каких некоторых? – Таких дурочек, как ты! – снова хохотнула Светка и резво отскочила от коляски: подошла её очередь прыгать по меловым квадратам. Кира задумалась. Иришку принесли из больницы, это точно. А вот откуда взялась у родителей она сама? Вечером Кира подслушала разговор матери с её подругой тётей Люсей, забежавшей на чай. У той подрастали мальчишки-погодки, и она принялась жаловаться, как же тяжело управляться с двумя маленькими детьми. – Тебе Кирочка помогает, – с завистью произнесла гостья. – Само собой, – произнесла мать. Кира, сидевшая на полу у закрытой кухонной двери, надулась от гордости – вот сейчас тётя Люся узнает, какая у мамы дочь большая умница, усердная труженица и заботливая сестра. Но мама произнесла то, что девочка никак не ожидала услышать. – Мы же хитрые, так и планировали: сначала няньку завести, а потом ляльку. Это кто же... нянька? Она, Кира? «В детдоме берут...» – зябко поёжившись, припомнила она. Ох, не зря смеялась вредина Светка, наверняка она об этом что-то знала! Всё сошлось – её, Киру, взяли из детского дома специально, чтобы, как подрастёт, нянчилась с маленькой Иришкой-лялькой. Вот вам и помощница, вот вам и пример для младшей! Всё распланировали заранее, а правду ей не сказали, чтобы не убежала. А бежать никуда не хочется, хорошо ей тут. Только сразу боязно стало – вдруг не справится, окажется для Иришки плохим примером, и её вернут в детский дом. Кира отправилась на раскладушку (в её бывшей кроватке милой гусеничкой в пелёнке в розовый горох свернулась Иришка), но заснуть так и не смогла. Размышляла, фантазировала, жалела себя. И дожалелась – расплакалась. – Ты что булькаешь там? – не поняв доносившихся с раскладушки звуков, громким шёпотом спросил отец. – Потише нельзя? Ребёнка разбудишь. Ну, конечно. Иришка – ребёнок, а она, Кира, – никто. Нянька… Уже не сдерживая себя, девочка разрыдалась в полный голос. – Да что случилось? Родители соскочили со своей кровати почти синхронно. Отец наклонился над раскладушкой, а мать присела рядом на корточки. – Тошнит тебя, что ли? Витька, ты опять её кормил своими ужасными шкварками? – Ты что, Вера! – возмутился отец. – Нормальные шкварки. Может, торт, что твоя Люська принесла, был несвежий. Сама-то ты его не попробовала. – Мне нельзя с шоколадным кремом, я кормящая, – отмахнулась мать. – Меня не тошнит, – всхлипнула Кира. – Ты… доченька, плачешь? Что случилось, Кируша, маленькая моя? Кира, услышав обращённые к ней ласковые слова, не успокоилась, а захлюпала носом ещё сильней. – Да что происходит?! – Мам, пап! Я ведь хорошо себя веду, помогаю изо всех сил… Вы же не вернёте меня обратно в детский дом? – Что ты несёшь! – оторопел отец. – Кто тебе такую чушь сказал? – ахнула мать. Кира вдруг облегчённо вздохнула. Конечно, чушь. Светка её запутала, наговорила ерунды про крепостное право. Вот ведь, поверила – и впрямь дурочка! А мать шутила про няньку с тётей Люсей. Шутила ведь? Светку Кира выдавать не стала: какая бы ни была та болтушка, подруга всё-таки. Сиплым от слёз голосом выговорила: – Никто не сказал, само приснилось. – Несчастная моя девочка, какие же у тебя печальные сны! Не верь им, ты нам родная, роднее не бывает. Мы никому тебя не отдадим. Ты переутомилась, устала. Витя! – обратилась Вера к мужу. – Съезди с Кирушей завтра в центр. Своди её на мультики и в кафе-мороженое. Заодно по магазинам пройдётесь, купите, что надо, к школе. – Так я же купил и ручки, и тетради, а ранец ещё в мае в садике подарили, – проворчал отец. – Ну, Вить, пожалуйста! Что-нибудь такое купи, что она сама захочет… – Переводные картинки! Можно? – вытерев заплаканное лицо краем простыни, заулыбалась Кира. …Сколько же лет тогда было её родителям?.. Отцу тридцать, а матери – двадцать восемь, кажется. Немного старше, чем сейчас Настюха – Кирина дочь. Девчонка… А сумела ведь в зародыше погасить конфликт, не допустить детской ревности и глупых обид. Нельзя сказать, что Кира с Ирой, когда подросли, не ссорились – всякое между сёстрами бывало. При этом Кира с маминой подачи всегда осознавала: да, младшей больше позволено, а со старшей «няньки» строже спрос, но любят-то мать и отец обеих. Жаль, что Настюха у неё одна. Впрочем, не беда, у Иришки выросли три замечательных парня, они друг за друга горой и двоюродную сестрицу не дадут в обиду. Ещё бы – родная кровь! Найдя нужное, Кира Викторовна сложила остальные документы на место – и вдруг пристальней взглянула на один из них. Вроде бы раньше здесь этой бумаги не было. Может быть, мать специально положила в общую кучу, чтобы она как бы невзначай попала старшей дочери на глаза? Руки у неё дрожали, буквы на сероватом листке прыгали, и женщина никак не могла взять в толк, что это значит, почему её имя вписано в документ, на котором значится: «Свидетельство об усыновлении (удочерении)»…