Витражи

      Наверное, по всем законам жанра свет должен был Аиду окончательно осточертеть. За столько тысячелетий, проведенных на Земле, за смену стольких поколений давно бы уже пора привыкнуть к тому, что вокруг все вдоль и поперек изучено. Каждый камешек, каждый лист, каждая грань жизни и смерти.       Лю-ю-юди. Какие же забавные существа, право. Они думают, что победят старую каргу, создают какие-то ненужные научные разработки и копаются, копаются в своих компьютерах. Что ж, прогресс: раньше они копались в земле. Только так и не поняли: он, Аид, и есть настоящая смерть. Тот, от кого не сбежишь, даже перенеся свое сознание в новомодного робота: Аид слышал, над этим уже работают. Ну, или пытаются работать. А впрочем, неважно. Все равно без толку.       Только вот загвоздка заключалась в том, что Аиду до одури нравилось наблюдать за этим изменяющимся миром. С каждым тысячелетием, приносящим с собой что-то новое, то, что Аид еще не подчинил, не изучил, не прибрал к рукам. И… Он никогда бы себе не признался, но наблюдение — созерцание, если угодно, — приносило ему не меньшее наслаждение, чем обладание.       Вот и сейчас он стоял в парке и просто смотрел.       Персефона рисовала. Восторженно выводила что-то на листе, заливисто смеясь и слегка брызгая краской, которая падала на щеки, шею, приоткрытые цветочным платьем плечи. Аид внезапно поймал себя на мысли, что ему хотелось стереть эти следы прикосновением пальца — невыносимо легкими для такого, как он, прикосновениями. Потому что он уже несколько дней назад приходил сюда, чтобы лишь увидеть ее рыжие волосы, ее нежную кожу, ее несмелую улыбку. Чтобы увидеть, как она рисует или фотографирует.       Она сама — как свет, как вспышка, как цветок, что вырасти мог даже в его гигантском загородном доме, больше похожем на склеп

Пойми, она — мой свет Её прекрасный лик Во мраке этих стен — Цветок среди руин

      Никакое богатство, никакая власть не шла в сравнение с тем, что он ощущал, когда Персефона оборачивалась и смеялась при виде его. Ее вечный слушатель, ее постоянный почитатель. Они встретились на показе мод всего неделю назад: она была одной из моделей, а он… Он всего лишь бизнесменом, которого затащили на показ влиятельные гости в качестве развлечения. Что ж, одно им удалось точно: Аид нашел себе развлечение очень надолго. И что пугало его больше всего, но он никогда бы в этом себе не признался даже под страхом прекращения своей бессмертной жизни: Персефона перестала казаться ему просто развлечением еще тогда, на подиуме.

Стезя моя темна, Всё пепел да зола, Но больше мне мила Вблизи её тепла

      — Здравствуйте, — из размышлений его вывел звонкий голос. Персефона смотрела прямо на него и улыбалась.       — Дня доброго, — Аид нарочито серьезно отсалютовал ей, однако легкую усмешку на губах скрыть не смог.       — Я вас запомнила еще на показе, — Персефона привстала, отошла от холста. — Вам понравилось? Вы на меня так смотрели, что, мне показалось, будто мы раньше встречались. Знаю, звучит ужасно, — она засмеялась и спустя секунду кивнула на мольберт, сверкнув задорными искрами в глазах. — Вас нарисовать? Вы так фактурно смотритесь на фоне зелени в своем черном костюме. Думаю, это было бы… Интересно.       Аид на какое-то мгновение замер. Стоит ли ему принимать это предложение? Искушение в чистом виде, искушение, которое — он видел — выращивало цветы вдали от нескромных глаз одним только взмахом своей руки. Жизнь в истинном его проявлении. Та жизнь, которая, казалось бы, заворожила его смерть. Но не настолько, чтобы он готов был просто отпустить ее, отдать свое. Стоит ли отказываться от постоянства или…

Свободу дать хотел бы ей, Но потерять боюсь сильней — Я справлюсь с этим злом

      Но Персефона смотрела на него с такой затаенной мольбой в глазах, что раздумывать больше не пришлось: стоит. Еще как стоит.

Её держать не стану я — Когда пойму — она моя, Открою к свету дверь

      — Почему же. Не откажусь.       И он направился к ней, аккуратно ступая по траве, словно стараясь ее не помять. Потому что — кто его знает почему, — но жизнь для Персефоны была важна. И ради восхищения на дне ее радужки можно попридержать и смерть. Которая наконец-то нашла свою гармонию.