слишком

На самом деле у Люмин не должно было быть причин волноваться о нём. Это было чем-то сродни данности, — ей этого даже не надо было понимать. Просто… Принять, только и всего. Так действительно было бы куда лучше. Может, случись так, её жизнь сложилась бы совсем иначе. Он ведь и сам говорил ей тысячу раз, в конце концов. Он — Адепт, он — бессмертный, демон по сути, простые хиличурлы да разбойники едва ли что ему могут сделать, а если у них и выйдет, то чёрта с два это принесёт ему какой-либо существенный вред. Он хмурился на неё, хмыкал, отворачиваясь, и красноречиво уходил в закат, не позволяя маске невозмутимой холодности спасть с лица ни на единую секунду. Конечно, она старалась ему верить, — делать вид, по крайней мере, — совершенно не обращая внимания на то, что, наверное, показалось уж слишком бы очевидным для любого человека, который провёл бы с Сяо в сумме больше суток… И всё же. И всё же прошло всего несколько дней с тех пор, как они сюда упали, а он уже успел не только получить рану, но ещё и знатно потрепать всей их компании нервы! Да даже самой Елань, мозгу их группы и образцу совершенства! Что уж говорить было об Итто с Шинобу, которые мало того что видели его в первый раз, вообще не представляющие, чего следует ждать, так и до того о нём даже ни слова не слыхивали, спрашивается? Нет, нет, не подумайте, на самом деле не то чтобы она совсем не доверяла ему. Конечно, он невообразимо силён, с этим не поспоришь. Конечно, он всегда молчалив и серьёзен, никогда не ослабляет бдительности и всегда придёт к ней на выручку, стоит лишь позвать, — только если, конечно, снова не застрянет в другом чёртовом подпространстве, которых на дне Разлома пруд пруди и того больше, а затем просто возьмёт и не пожелает выбираться! Возмутительно до одури, не стоило даже говорить о том, как это ощущалось, — как так можно? Он совсем её не жалел, казалось, даже не понимал, что это значит. А ведь так любил разбрасываться этими красивыми словами, заставляя и без того нежное девичье сердце заходиться в волнительном трепете… Ну и где это всё было теперь? Просто иногда все эти ситуации, которые с ним происходили, были чем-то, что даже ей было вытерпеть тяжело, — а она уже на три страны славилась недюжинным спокойствием и рассудительностью, между прочим, чего не скажешь о на редкость эмоциональной и вспыльчивой Паймон, в контрасте с которой путешественница казалась вообще чуть ли не олицетворением покоя и облачной безмятежности. Так что Люмин держалась и терпела. Долго терпела. Даже, пожалуй, слишком. В самом деле, это был лишь вопрос времени, когда она сорвётся, — и то было бы совершенно не удивительно, — особенно учитывая, сколько всего она для него сделала, практически не получая ничего в ответ. Конечно, ведь, в конце концов, кто, если не Защитник Якса, мог вызывать у неё вот такие вот дурацкие чувства, за которые, сколько себя ни ругай, лучше не станет, потому что помощи тот не принимает, дружить — не хочет, а о признании в любви Люмин и думать не пытается, пусть и вынашивает его в себе уже невесть сколько, а озвучивать не собирается как минимум столько же. И это даже не столько потому, что она смущается и боится, сколько просто из банальной вредности. Слишком многое он ей задолжал. В какой-то момент она даже перестала считать те разы, когда они с Паймон останавливались на Ваншу, по вечерам готовили там порцию тофу на троих, а после загадочно сидели, гадая, словно по лепесткам на цветке — придёт или не придёт? А может, даже не поругает? Однажды это даже стало негласной традицией. В конце концов, с тех пор, как она добралась до Ли Юэ, времени прошло порядком — не то два года, не то больше, впрочем, не то чтобы это имело значение, сколько конкретно, — но за это время Люмин уже довольно точно могла рассказать, кто такой этот Адепт Сяо и как лучше себя вести, чтобы не попасться ему под горячую руку. В конце концов, с горем пополам составленный в голове список превышал несколько дюжин пунктов — и это не говоря уже о мелочах, о которых не хотелось упоминать! И помнила она их все с пугающим увлечением практически наизусть: мало ли, в какой момент приспичит, понимаете ли. Серьёзно, этот парень был уж слишком жесток для кого-то, кому запросто можно было поднять настроение, хорошо покормив. Пускай тот никогда этого и не покажет, конечно. Как бы то ни было, не только у Сяо была горячая рука. В одно время по Мондштадту даже бегал слух об одной из способностей юной путешественницы, что спасла город от нападения дракона: якобы, стоит разозлить девушку, окружающим мало не покажется точно, а на самого прогневавшего её глупца снизойдет, не иначе, кара небес, что хлеще той, что с самой Селестии, божественно парящей у облаков, ужасающей и непревзойдённой. Конечно, это было той ещё чушью. Но сегодня Люмин, если честно, очень бы хотелось, чтобы этот чёртов слух оказался правдой, потому что если так продолжится и дальше, она точно не переживёт, напрочь свихнётся и закопает кого-нибудь заживо. Кто-нибудь, для справки — тип довольно-таки очевидный. И даже наплевать на бессмертие, наплевать на карму, наплевать на его адский характер, вообще на всё! Потому что… Рваный, дрожащий вздох срывается с губ, обжигая те острым и колючим водопадом ледяных стрел. Заговорить было тяжело, практически нестерпимо: слова на кончике языка были настолько личными, настолько смущающими, но в то же время настолько нужными и важными, что это было просто невыносимо. Но ещё тяжелее было промолчать. Сегодня ей на этот пресловутый список было плевать с самой высокой колокольни. В пещерах был сырой и холодный воздух, — он до сих пор вспоминался, оставляя после себя этот эфемерный мороз, что проходился по коже волной мелких мурашек. Кое-где камни были влажные, кое-где — сухие с пробивающимися через них сорняками и странными букашками, ползающими по тем да летающими вокруг, — созданиями поистине удивительными, не похожими ни на одни из всех тех, что она здесь встречала. Люмин смотрела на своего попутчика с нескрываемым интересом, пока тот дремал, осев наземь и прислонившись к стене. Она тихо обрабатывала рану, аккуратными, практически ювелирными движениями пальцев смазывая ту снадобьем, изо всех сил стараясь, чтобы он не проснулся, — в конце концов, слишком дороги сердцу были моменты, когда не приходилось стоять в метре и стараться не смотреть. Люмин искренне хотелось, чтобы те случались чаще. В конце концов, хоть когда-то она могла просто спокойно любить, вслушиваясь в это мирное посыпывание, разглядывая совсем незаметно подрагивающие ресницы и запечатывая воспоминание глубоко-глубоко в душе точно настоящую драгоценность, чтобы непременно никогда не забылось. Ей было интересно, видел ли он сны тогда, измождённый и раненый, в кои то веки не готовый подскочить с места в любую секунду, схватившись за копье и смерив противника грозным взглядом. Может, был какой-то шанс, что и она появлялась в них? — задумывалась она, вспоминая ту дурацкую примету, что слышала на рынке в один из моментов своего длительного путешествия, так и пестрящего всеми оттенками различных историй и сплетен. Конечно, это не могло быть правдой, да и полагаться на это было нельзя. Но, чисто в теории… Так было бы куда легче. Так не нужно было бы говорить. Это и вправду было забавно, на самом деле: она была именно тем человеком, что лёгких путей не искал отроду, всегда запариваясь так, как только это было возможным, из-за чего её жизнь только и представляла из себя, что бесконечную работу, работу, работу и ещё раз работу, пока в глазах окружающих она была воплощением благодетели и сострадания. Но стоило ей только почувствовать что-то новое для себя, стоило этот пугающий факт осознать, как она тут же спрятала его за стольким количеством слоёв и цепей, что никто не смог бы добраться до него — до самого сокровенного, того, о чём она и думать перестала с тех пор, как её родной мир обратился пеплом, не оставив после себя совершенно ничего, кроме них, двоих близнецов, а после — отняв у неё и Итэра. Честно, словно специально. И всё же Люмин улыбалась, оставляя поцелуй у него на макушке. Люмин улыбалась, снимая с себя шарф и перевязывая им его окровавленное плечо. Люмин улыбалась, когда они все, казалось бы, нашли путь к выходу: переводила взгляд с Елань на Сяо с каким-то даже особым трепетом, про себя думая, что наконец-то, черт возьми, они нашли общий язык, — это наполняло её душу каким-то отдалённым, даже слегка опьяняющим, чувством победы. Ага, конечно. Чёрта с два. На лице Люмин не было ни тени той улыбки, когда платформа рассыпалась в тысячу осколков, а само её тело засветилось в бирюзе и оказалось на поверхности, для пущей издёвки дав пару лишних мгновений — ничтожно крохотных — чтобы увидеть, как он остаётся там один. И падает. Падает. Падает с выражением настолько спокойным, настолько расслабленным, будто действительно думает, что это — единственный верный путь. Словно так действительно правильно, словно так и впрямь должно быть и никто и никогда не сможет с этим поспорить. Люмин бы поспорила, даже если бы пришлось отрубить себе руку. Люмин бы поспорила несмотря ни на что. Потому что всё, что осталось тогда на её лице — непередаваемый, тихий ужас, леденящий душу настолько, насколько в принципе было сложным представить; ни одна метель на драконьем хребте не могла пересилить этот мороз, прошивший тело тысячей стрел. Это было чувство, которое не могло сравниться ни с одним потрясением, что испытывала она на себе за все свои годы, не считая одной лишь потери брата. Это было чувство, что за долю секунды разбило ей было сердце. А потом он вновь оказывается рядом. Конечно, как будто ничего и не было. Конечно, запыхавшийся и удивлённый лишь каплю, будто что-то пошло не так, бегло оглянувшийся по сторонам, словно ища кого-то. На секунду показалось, он и не хотел возвращаться. На секунду показалось… Ему было всё равно. А ей оставалось лишь предполагать. В конце концов, невозможно было не додумывать лишнего, когда слишком тяжёлыми для них обоих были все эти разговоры, словно чем-то перегруженные, связанные и скованные, — в основном всегда говорила Люмин, а из Адепта порой и пару слов тяжело было вытянуть, что просто не могло не порождать недопонимания. И всё же за каждое такое предположение, пусть и казавшееся измученной тревогами душе на редкость правдивым, Люмин хотелось влепить кому-нибудь из них пощёчину. Себе — за то, что она в нём сомневается, ему — как минимум за отсутствие сердца. «Ты хоть представляешь, что мне приходится переживать каждый раз, когда ты поступаешь так?» Она даже не успевает толком заметить, на самом деле, когда это происходит. Янь Фей уходит с Итто и Куки, Елань спешно растворяется в пейзажах Разлома, сказав, что собирается по делам, — они с Сяо остаются наедине как-то уж слишком быстро, когда он бросает это вот совершенно неуместное «вообще-то я ждал тебя», изогнув бровь и смотря на неё так, как будто она уже в чём-то провинилась, а затем вновь ведёт её к тому самому храму, от которого уже ну ни одной хорошей мысли, если честно. Она даже на секунду жалеет, когда безмолвным кивком соглашается, обнимая себя за плечи и, с трудом переставляя ноги, следуя за ним. Люмин ведь знала, что этот разговор будет не из приятных. Люмин знала, что, скорее всего, уйдёт она от него опустошенной на редкость, как всегда то было, когда они расставались. Люмин знала, что это всё — её собственные заморочки и не более. И всё равно, всё равно пошла. Иногда отказать просто не выходило. Казалось, даже произнести нужные слова было чем-то из ряда вон выходящим, неправильным, неуместным; казалось, откажи она ему — и всё вокруг просто рассыплется на крупицы настолько мелкие, что их даже невозможно будет разглядеть. В конце концов, хоть одна вещь за прошедшее время между ними радовала: теперь он ей, вроде как, доверял. Не то чтобы сильно, и не то чтобы это значило, что вечно нелюдимый Якса вдруг стал расходиться рядом с ней на слова и эмоции, словно в него не иначе как кто-то вселился, и всё же… И всё же. — Не делай так больше, — наконец шепчет она, когда он заканчивает свой длительный монолог, за который Люмин чуть было не пустила слезу, даже изо всех сил пытаясь игнорировать чувства, что клокотали в груди будто извергающийся вулкан, пылкой магмой опаляя все её внутренности и не оставляя никаких шансов когда-либо от этих самых чувств избавиться. «Не делай так больше», — она громче говорит вновь, когда уже надо было уходить, уходить, уходить, не давая мыслям завести этот диалог и шанса, делая шаг ближе и слегка вздергивая подбородок, чтобы сравняться с ним взглядами. — Прошу тебя. Взгляд у Сяо — недоуменный, непонимающий, а вскинутые на её вопрос брови Люмин и толики успокоения не приносят. Конечно, он даже не понял, о чём она. Конечно, он… Даже и не попытается задуматься о том, что сделал, наверное. На самом деле она могла понять его. Не один Сяо жил многие века и не только нынешние Архонты разделяли с ним эту участь — Люмин тоже была такой, и не редко и ей приходила в голову шальная мысль о том, чтобы бросить всё к чёрту в надежде, что в следующий раз всё изменится. Но множество миров она прошла на своем пути — и даже не сказать, чтобы каждый из этих раз, в самом деле… менялось столь многое. Так каков был смысл греть под крылом столь бессмысленную надежду, когда даже не можешь быть уверен, куда она тебя приведёт? У Люмин действительно не должно было быть причин волноваться о нём. И всё бы ничего, если бы не один крошечный, практически, наверное, незначительный, поскольку до сих пор теплился лишь у неё в голове, но всё-таки неизменный и отчего-то никак неиссякаемый факт. Тот самый, что больной, новый и почему-то ни коим образом не могущий сорваться с губ. Когда тишина так ожидаемо затягивается, ей и в самом деле остаётся лишь усмехнуться. Люмин хотелось поплакать. Ему в плечо, желательно, и навзрыд, но пустит он вряд ли, а платка с собой нет, так что придётся как-нибудь выкручиваться, понимает она, уже чувствуя, как смаргивает первую влагу, что стекает по щекам как-то уж издевательски медленно. Она бегло вытирает их тыльной стороной ладони, окидывая друга — друга ли вообще? — каким-то даже жалостливым взглядом. Ей было жалко его. Ей было жалко себя. — Спасибо, что рассказал, — говорила она какими-то минутами раньше. «Спасибо, что не послушал», — хотелось фыркнуть на деле. Язвительно, с чувством… Точно так же, как это и клокотало и в мыслях, все грозясь выскользнуть наружу, но неизбежно сталкиваясь с непробиваемой стеной. Стеной из страха, тревоги, бесконечных переживаний… И почему-то ни на толику не погрузившейся в них влюблённости, без зазрения совести блокировавшей любую возможность озвучить подобное. От неё не было никакого толку! Раз уж годами мучает, то почему никак не помогает, даже не пытается? Нечестно! И ради чего? Желания желаниями, но, извольте, не каждый готов постоянно себя пересиливать, особенно если у него есть чувство собственного достоинства. А Люмин тем самым обладала, причём достаточно внушительным, пускай и не настолько, как у небезызвестного Яксы, чтобы мочь с тем посоперничать, но достаточно громким, чтобы хотя бы дать ему пинка. В мыслях, конечно, в мыслях. Но сегодня вся эта её злость, что то билась в бушующем урагане, то отчего-то сворачивалась в дрожащий крошечный комочек, в конце концов постоянно оборачивалась печалью, обидой… И каким-то даже до абсурдного сильным чувством преданности. В конце концов, как бы не пытался он спасти их, думая, что поступает правильно… Как? Как он мог так поступить так просто? Может, это уже слишком? — думает она, уже разворачиваясь было, чтобы уйти, заодно немного передохнув от чужого общества, пока маленькая спутница ненадолго отлучилась… как вдруг холодная и крепкая ладонь хватает её за локоть. Не то чтобы то было грубо и сильно, не то чтобы мягко и аккуратно… И всё же сердце на какой-то момент ушло в пятки, зашедшись в совершенно ненормальном и неприемлемом ритме. Это было почти позорно. В конце концов, насколько же безнадёжна она была? Как это выглядело со стороны? Походило на комедийную пьесу? Люмин ничего не предвкушающим взглядом смотрит на него тут же, когда видит того опустившим голову вниз и с силой сжимающим губы, и… Даже для себя внезапно теряет всякий дар речи. — Прости, — выдыхает он рвано и до очевидного через силу. Его брови нахмурены, а глаза всё еще максимально избегают её. Должно быть, для него это не иначе чем подвиг: извечно гордый, кто, если не Сяо мог зваться самым скупым на извинения и благодарности человеком? Люмин и в подмётки ему не годилась, столько раз ей такое приходилось говорить, пускай и вынужденно, но всё-таки… Не то чтобы она не могла понять. Не то чтобы не было на свете человека, перед которым сложнее всего ей было извиниться, ещё сложнее — отблагодарить. И этот самый человек сейчас стоял аккурат перед ней. Она едва отдаёт себе в этом отчёт, когда ахает, — тихо, едва ли на грани слышимости, тут же прикрывая рот ладонью; она часто моргает, смотрит на него, вновь и вновь так привычно цепляясь взглядом за каждую мелочь. Он красивый, преступно красивый, иногда и взгляд отвести сложно, но сейчас… Сомнения переполняли ту настолько сильно, что едва не сливались с душой. Конечно, ведь, как не постарайся, у него это не отобрать. Конечно, ведь, случись что-то подобное ещё раз, он без колебаний сделает это снова и не оглянётся ни на кого. Конечно, ведь причин переживать действительно не было; их не должно было быть. В конце концов, в бою Адепт был как рыба в воде, — это было фактически аксиомой: быстрые, точные выпады и взмахи копьем всегда притягивали взгляд, а многолетний опыт чувствовался в каждом движении и это не могло не восхищать, вызывая в душе какой-то особенный трепет. И в самом деле, всё бы ничего, если бы эти битвы не приносили ему столько ран — и даже не важно, душевных или физических. В конце концов, она помнила, пугающе чётко помнила каждый раз, когда ей приходилось это видеть, — когда кровь стекала на землю, а сухой кашель срывался с недосягаемых губ, которые ей так хотелось согреть своими, спрятав от жестокого и беспощадного мира. Это пугало. Это было почти физически больно, не говоря уже о том, как нещадно разрывало на части её несчастную душу. Всё бы ничего, не иди на это он каждый раз сам: вот так просто, без намека на чувство самосохранения, без намека на волю к жизни, без намека на существование хоть чего-то, что могло бы остановить его, хотя бы ненадолго задержать. Словно идти на, возможно, верную смерть, для него уже давно стало рутиной. Это злило. Это было обидно. Словно это было в порядке вещей. Но больнее всего длинными острыми иглами впивалась в душу эта терпкая и удушающая печаль, рассыпающаяся по телу цепенящим морозом и слишком сильной тревогой. Люмин не могла этого принять, не могла ничего сделать — он не давал ей, а зайти дальше она боялась. Это было бессмысленно. В конце концов, всегда было это глупое различие между ними двумя. Всегда было, будет, и никогда, кажется, не исчезнет. Люмин знала себе цену. Несравненная путешественница, покорившая уже три страны и направляющаяся вскоре в четвертую; немногословная чужестранка необыкновенной красоты, исследующая мир со своей верной подругой, — столько слухов ходило о ней, столько легенд, что сложно было сосчитать, — и только лишь малейшая часть из них отдалённо походила на правду. А Сяо, кажется, понятия не имел о своей вообще. И не хотел понимать. Закрылся от правды в клетке, будто птица, которой отрубили крылья и выкололи глаза, оставив умирать в одиночестве. Жалкая, кровавая, пугающая картина, на которую невозможно даже просто мельком взглянуть, — воистину ужасающе. На самом деле в таком сравнении они даже были в чём-то похожи. И всё же это самое различие… Не могло не влиять. Не могло не ранить в самую душу. Потому что каждый такой раз, когда, казалось бы, в жёлтых глазах мелькала искра понимания, на деле это было ничем большим, чем жалкий солнечный блик, издевательски ослепляющий и не дающий здраво мыслить. Люмин не знала, что ей стоило сказать. Она могла бы расплакаться, могла бы дать волю чувствам и накричать на него за всё хорошее и не очень, устроив ту ещё низкопробную сцену… Могла бы просто молча уйти, в конце концов, — она часто так делала, и, нередко случалось, то помогало. Но это было не то. Это было первое извинение с его стороны за эти два года; первое, кое-как выдавленное, негромкое и брошенное ей куда-то вниз, в ноги, — она должна была, должна была его ценить. Первое ведь, до удивительного неожиданное, но… Но до отвратительного, отвратительного почему-то неприятное. — Не за что, — вздыхает она. — Ты в любом случае поступаешь, как хочешь. Да и кто я такая? «Почему ты помогаешь мне раз за разом, но никогда не заботишься о себе?» — Знаешь, это как-то… Несправедливо. «Я вовсе не хочу, чтобы ты делал это, если это стоит такого.» Сяо снова хмурится. Что ещё он от неё ждал? — Не говори так, — он хрипит. Уголок его губ дергается; он прикусывает их, даже, наверное, не замечая. В конце концов, он всегда делает так, когда он в растерянности. Он действительно не понимает. Кончики пальцев покалывало, а с губ так и норовило сорваться что-то необдуманное и бесстыдное. Люмин чувствовала, как мурашки пробежались по коже, пробрав её с головы до ног — короткое, быстрое ощущение на мгновение отрезвило, а тихий шорох, что тогда пробрался по воздуху, тем же мигом и кончился. Ах. Точно, как же иначе. Сяо протягивал ей её шарф. От нежного белого не осталось ровным счетом ничего — серый, испачканный в крови, помятый, но хотя бы аккуратно сложенный, он сжимал его в руках так, как будто тот ему действительно чем-то мог насолить. Может, всё-таки не стоило тогда?.. Хотя нет, чушь какая-то. Как же он без неё, в конце-то концов. Глупый. Справедливости ради, выражение, что расцветает у Люмин на лице пышным пионом тоже умом не слишком отличается. Ну, хотя бы раны на его злосчастном плече уже и след простыл. — Тебе не обязательно было этого делать, — выдыхает он, поднимая взгляд и скрещивая руки на груди, когда девушка забирает вещь, медленно расправляя складки и отряхивая раз-другой. Плевать, что грязный, плевать, что сама испачкается. Если честно, она и думать об этом забывает на какой-то момент. — Она без проблем бы зажила сама… — Знаю, знаю, — обрывает его Люмин, уже понимающая, что ничего нового уже не услышит, слегка нахмурившись от досады. Закат вплетался в аккуратную крышу храма, отбрасывающего причудливые тени на желтоватую зелень. Уже скоро станет темнеть, так что стоило бы поторопиться и найти ночлег. Что она вообще ждала услышать, оставаясь здесь? — Тогда зачем? — он выгибает бровь. — Мне так спокойнее, — Люмин снова оглядывается на него, встречаясь глазами, и видит у него в радужках что-то странное, что-то непривычное, что-то особенное. Будто бы и сдержанное, но мерцающее мириадами искр. — Разве ты бы мне не помог? — Это совсем другое. Ты ведь знаешь, я- — В любом случае, — отрезает она голосом не то холодным, не то срывающимся — не дать волю чувствам в такие моменты действительно было тяжело. И всё же она старалась, старалась, как проклятая, лишь бы только он не подумал о ней не того. Было ли то важным сейчас? Действительно, хороший вопрос. — Я ненавижу, когда тебе больно. Больше всего на свете. Было не так много вещей, которые выводили её из себя; ещё меньше находилось чего-то, чего она бы вовсе не переносила на дух. Но всё на свете Люмин бы сделала, чтобы ей не пришлось слышать это вновь. «Если бы ты только позволил себе помочь. Если бы только подпустил.» В конце концов, все эти вещи в большинстве касались одного-единственного человека. — И совершенно не важно, настолько ты ранен, заживёт это или нет, хочешь ты того или нет. До тех пор, пока я не умру, — она почти переходит на шёпот. Собственные слова отзываются по всему телу какой-то болезненной сухостью, словно выжигают что-то глубоко-глубоко внутри, испепеляя к чертям и оставляя за собой лишь бесконечную сажу. — Тебе придётся это терпеть. Она не совсем замечает, как это срывается с её губ, а когда замечает, то даже не находит в себе силы прикрыть рот ладонью. Который там это был пункт? Девятый? Одиннадцатый? Он, наверное, разозлится, думает она, уже предвкушая кучу проблем, которые ей это доставит. Или обидится, устроит молчанку и не заговорит с ней до тех пор, пока она не достанет для него звезду с неба. В конце концов, если и было что-то, что Сяо ненавидел больше всего, так это когда его считали слабым; когда такими простыми, казалось бы, для обычных людей словами, ставили в самый беспросветный из тупиков. Но сегодня с ним явно что-то было не так. Ещё с тех самых пор, как они встретились там, внизу. От напряжённого каждой клеткой тела до донельзя хмурого лица и до небывалого опрометчивых поступков, — всё в нем словно кипело, бурлило и плескалось, обжигая в процессе и всех вокруг. Он мог бы спалить Люмин дотла, если бы захотел. Она не удивилась бы, правда. — Наверное, мне стоило сказать это намного раньше, — выдыхает она быстрее, чем он успеет что-либо возразить, прикрывая глаза и чувствуя, как напрягаются плечи. Обычно… Обычно такое не нужно говорить вслух. — Но ты действительно дорог мне. Ты мой… друг, в конце концов. Неужели ты не понимаешь? Не чувствуешь то же самое? Хотя бы в глубине души, за тысячью замков и сотней цепей; там, где не смог бы достать абсолютно никто; там, куда не добирались даже собственные самые смелые мысли. Тень надежды была настолько тускла, настолько смазана, и, казалось, почти что разбита, что даже ощущать её было жалко, больно и холодно. Просто невыносимо. — Хотя, впрочем, можешь не отвечать, — грузно выдыхает она, опуская плечи. Она пожалела о сказанном тут же: в голове было до смешного пусто, казалось, всё, что когда-либо её удерживало, отказало напрочь. Она невероятно злилась на него, на себя… да и на всё вокруг, в общем-то. Она просто не могла ничего с этим сделать. — Я бы расстроилась, если бы ты отказал. В конце концов, это действительно не было бы чем-то удивительным, когда этот момент бы настал. Он будто раздосадовано шипит себе под нос, кидая на неё недовольный взгляд: — Это не так. — Не так что? — она широко распахивает глаза, спрашивая и не успевая поймать за хвостик эту нотку вызова, что звучит в её голосе будто бы издевательством: тонким, незаметным практически, если бы она не вела сейчас эти душевные беседы с человеком чутким до невозможного; казалось, созданным специально для того, чтобы просчитывать все (и почему-то до сих пор не уловившим очевидного). Ну, что же, умирать — так с песней, правильно? Конечно, вряд ли он её по настоящему прикончит, — не после всего, но всё-таки… Всё-таки. Ей почти хочется засмеяться. — Хватит, — цедит он сквозь зубы, его нахмуренные брови подрагивают, а, едва заслышав этот тон, что-то в груди путешественницы громко бьётся, рассыпаясь по телу морем из противоречивых эмоций, воюющих между собой на мечах: что? Зачем? Почему? — Прекрати решать за меня. Думаешь, можешь просто так говорить мне подобное? Это какая-то шутка? — Я… Нет, — холодно сипит она, изо всех сил стараясь скрыть дрожь в голосе. Было трудно не запинаться. Было трудно не убежать. — Никогда не была. Я же говорила, ты можешь не отвечать. — Я могу, — он соглашается без колебаний, почти безразлично пожимая плечами. — Действительно, я могу. Ветер вдруг бьет в лицо, а Люмин и не замечает, в какой момент собственная хватка на шарфе слабнет, позволяя было тому, подхваченному внезапным порывом, взлететь куда-то в сторону гавани, уже начинавшей мерцать в жёлто-оранжевых лампах уличных фонарей. О, этот день… Этот день определенно войдет для нее в историю как один из самых насыщенных на события, раздосадовано думает она, мысленно проклиная всё, что начиналось с того дурацкого поручения. С каждым мгновением, казалось, всё становилось каким-то фальшивым; с каждым мгновением все сильнее становилось не тем. Может, будь это всё влиянием Разлома, ей бы даже не пришлось искать оправдания? Казалось, она совершила ошибку, только позволив себе бесстыдно сесть рядом с ним там, в пещере, — что уж говорить было о том, чем она занималась потом? Никакой совести. Никакого здравого смысла. А ведь она ещё и считала себя какой-то там достойной. Где это всё сейчас? Чувство вины захлёстывало с головой. Его речи и так обыкновенно не пестрили приятными словами, но сейчас… Сейчас, казалось, каждый сорвавшийся с его губ звук стремился разбить ей сердце. А она, уже сотню раз было пожалевшая обо всем, что сегодня сказала… Наверное, даже не была бы и против. — Но я ненавижу лгать. Ещё больше я ненавижу, когда ты говоришь такие вещи, — его нос дергается, а глаза смотрят с такой неприкрытой не то неприязнью, не то обидой, что она практически чувствует, как они проходятся по телу цепенящей волной, особенно пробирая оголённые плечи. — Мне не наплевать ни на одного человека, которому я давал обещание. Никогда не было. Поэтому… Не думай так. Не надо. Люмин тяжело сглатывает, казалось, на минуту даже перестав дышать; теперь тяжело поднять на него взгляд уже было ей. Что-то ей в самой себе на миг показалось до жути странным, когда она вслушивалась в его слова, абсолютно не находя себе места — она стояла там, едва чувствуя землю под ногами, хотела спрятать в руках лицо, которое от переизбытка эмоций грозило не то зардеться, не то расплакаться, и, как казалось, совершенно, совершенно выпала из реальности на какие-то секунды. Лишь потом издав тихий, уловимый практически на грани слышимости, невнятный и до смешного высокий писк. Она окончательно запуталась в себе на какой-то момент. В конце концов, если и был в Тейвате человек, что мог довести её до такого состояния, сказав лишь пару обычных, для кого угодно обыденных, наверное, простых фраз, то это мог быть один только он и никто ещё. Слишком импульсивный, нелюдимый и грубый; слишком беспечный, серьёзный, не заботящийся о своих чувствах полностью и абсолютно — что уж говорить было об остальных? Это и близко не напоминало никого из всех тех, кто встречался ей в Ли Юэ; это и близко не вызывало хороших чувств. Слишком — целиком и полностью это слово описывало Адепта. Будто специально было создано для него. Слишком непробиваемый, безответственный, рискующий, да и просто чёртов дурак. И всё же… — Знаешь, иногда ты… такой смешной, — грустно усмехается путешественница, едва сдерживающая слёзы и еле-еле тогда успевшая ухватить светлую ткань за кончик, не позволив ей совсем потеряться в кишащих разбойниками равнинах, которые точно не оставили бы бедному шарфу и шанса, и теперь вновь складывающая его в до раздражающего идеальный квадрат. — Мне даже как-то не верится. «Может, всё-таки сон?» Сяо моргает, хмурится, склоняет голову. Предсказуемый, шуток не понимающий, слишком спокойный для человека, что только-только чудом выбрался из загребущих когтистых лап смерти, ещё чуть-чуть — и забравшей бы его в бездонную пустоту без единой капли сожаления, но отчего-то… Отчего-то до нелепого милый в такие моменты. — Ты… издеваешься или что? — Конечно нет, — улыбается Люмин, усилием воли сморгнув нахлестнувшее на глаза дымкой наваждение, бегло отряхивая руки и затем заправляя выбившуюся прядь за ухо. «Конечно нет», — улыбается Люмин, в мыслях посылая тысячу проклятий на свою собственную трусость и на его недогадливость; уголки губ подрагивали, словно держались из последних сил. Она действительно очень устала: живот сводило от голода, глаза слипались, но все её мысли об этом будто бы улетучились в какой-то момент. В конце концов, сейчас в её голове не было места ничему другому, — впрочем, как и всегда в такие моменты. Это было… До печального нормально, обыденно и спокойно. Так, наверное, не должно было быть. Так, наверное, было неправильно. И всё же Люмин соврала бы, сказав, пусть и с горечью, что к тому не привыкла. В конце концов, как было бы хорошо, дай Сяо ей полежать у себя на коленях, думала она, предаваясь глупым мечтам. Может, он бы погладил её по голове, вплелся пальцами в короткие пряди, перебирая их и красиво укладывая. Может, улыбнулся бы, смотря, как она спит, а следом, мило посапывая, задремал бы и сам. Как было бы хорошо, понимай он без слов. — Ты не можешь просто… — он вздыхает, отводя взгляд и почти что совсем отворачиваясь, сильнее сжимая в руках плечи. Бедолага. Как у него еще не появилось там синяков? — А хотя, кого я обманываю? Наверняка можешь. Она поджимает губы. Сколько Люмин себя помнила, он всегда завораживал. Красивое лицо, столь скупое на мимику, но оттого делающее каждую проскальзывающую на нём эмоцию в тысячу раз ценнее; слегка хриплый, но глубокий и приятный голос, который от нелюдимого Адепта иногда было так сложно услышать. Часто ей казалось, что её сердце таяло каждый раз, когда он приближался к ней: обливалось мёдом и приторной карамелью, нещадно пропадающими ниже и заводящими бабочек в животе еще пуще прежнего. Хотя, казалось бы, куда ещё? Она была ровно столько же безнадёжна, сколь, думалось, недосягаем был для неё тот самый долгожданный, трепетливый и приторно-романтичный момент. Любить его практически автоматом равнялось тому, чтобы лёгким движением руки подписать самой себе смертный приговор. И всё же… И всё же она не могла перестать. Солнце почти совсем спряталось, последними лучами словно на прощание окидывая бесстрастное, лишь слегка смущённое, выражение лица, фиолетовая метка на котором, казалось, была слишком яркой в тот вечер. Хотелось потрогать её. Хотелось поцеловать. О чём только не мечтала Люмин за всё это время. Для неё, пожалуй, это было и единственным способом терпеть. Он смотрел на неё искоса, поджимал губы, скрещивал руки на груди; всем своим видом, казалось, Адепт говорил, что не хочет иметь к ней никакого отношения. Всем своим видом, казалось, излучал отторжение: уходил, отговаривал, раз за разом повторяя, как может быть вредно для неё проводить вместе с ним время. Она никогда не слушала. Со всех сторон это было слишком очевидно, чтобы не быть правдой, в конце концов. Плохо, неумело и холодно… Он абсолютно точно ей врал. Поэтому-то все эти его слова временами просто не могли не веселить. В конце концов, не только пресловутая невозмутимая холодность, стойкость, сила и красота цепляли в нём, — в конце концов, где-то там, под толстым слоем демонической маски, скрывалось и его истинное лицо: потаённое, спрятанное ото всех, наверное, даже включая Властелина Камня… Одним из самых сокровенных её желаний было его увидеть. Рассмотреть каждую мелочь и запомнить, навсегда сохранив в пылко бьющемся сердце как настоящую драгоценность. Тогда, может быть, она показала бы ему и своё. Тогда, может быть, будь её чувства взаимны, она принесла бы в его жизнь чуть больше хорошего. Это не помешало бы им обоим, столь измотанным, живущим так долго, практически потерявшим всё в какой-то момент. Ведь и вправду, столько всего могло бы наладиться, не переживай она за него, не волнуйся, — но за прошедшие дни, месяцы и годы это стало чем-то практически немыслимым, невыполнимым, да и в принципе невозможным. Столько всего можно было исправить, если бы она могла избавиться от этих чувств, думала она в одиноких и тихих бессонных ночах, что уже давно стали привычным делом хотя бы раз в месяц; столько всего отпустить. Но это никогда, никогда не сравнилось бы с тем, что было бы, если бы всё это окупилось; если бы он принял её, если бы подпустил, если бы полюбил в ответ. Ведь никогда ещё не делали её настолько счастливой, настолько радостной мысли о том, что могло бы быть, — все эти бесконечно распускающиеся в голове прекрасными душистыми бутонами мечты, предаваться которым было… Пожалуй, одним из самых слабых её мест. И вместе с тем, казалось, лучшей панацеей. Но до тех пор, когда все это действительно, с каким-то крошечным шансом, могло бы стать явью… Слишком многое было невысказанным. Слишком многое нужно было сказать. И это было такой до невозможного страшной преградой, что становилось, честно, смешно. Ведь Люмин улыбалась, в первый раз взойдя на самый верхний балкон Ваншу и встретив там его, не удостоившего её и пяти минут, прежде чем испариться в тёмно-зеленом, оставив в недоумении и — уже тогда! — этом чёртовом чувстве опустошённости, превышающем просто любые нормы, какие только могли быть. Люмин улыбалась, когда ступила на землю, спасенная им от падения в бушующий, холодный океан, чьи тёмные, почти чёрные в ночи волны, потревоженные массивными щупальцами Осиала, вздымались как проклятые, порождающие чистый, незыблемый хаос в и без того напряженной битве. Его руки не дрожали, а лицо было всё таким же непроницаемым, каким она и помнила, — холодное, серьёзное, словно списанное с картины. Он действительно не слишком изменился с тех пор. Люмин улыбалась, приглашая его вместе посмотреть на фестиваль, стараясь как сумасшедшая, пускай ни разу еще не получила внятного ответа: лишь приподнятые в изумлении брови, с пару десятков отговорок-отказов, никогда еще не бывших такими, какими он говорил ей своё «нет» обычно, — мягкими такими, словно шутливыми. Ей оставалось лишь надеяться, что он хотя бы приходил в тайне; в конце концов, в итоге о мечтах провести праздник вместе не стоило и упоминать. И на каждую такую улыбку ей не требовалось никаких усилий, — она ни разу себя не заставляла, ни разу не улыбалась из чистой вежливости, и ни разу та улыбка не была по-настоящему притворной. Казалось, все её чувства неизменно показывались рядом с ним, бесконечно создавая проблемы и заставляя неистово краснеть; казалось, всё это выстроенное столетиями спокойствие и рассудительность трескались, стоило только им хоть мельком друг друга коснуться. А ведь она никогда не разбрасывалась ими просто так, — всегда тем была причина, всегда в том, чтобы показывать человеку лишнее, должен был быть хоть какой-то малейший смысл. Она была научена опытом, невероятно объемным и многолетним, что всегда стоило следить за собой, подмечать мельчайший свой промах, чтобы не допустить ещё одной роковой ошибки. Но с ним всегда всё было не так. С ним с самого начала было не так. Так почему она без колебаний менялась в лице перед ним, и притом до сих пор не могла заставить себя произнести столь нужные, важные звуки, сложив их в ещё более значимые слова? Как столь сильная и умная девушка могла настолько бояться, что её отвергнут? Это… Это было так глупо, правда. Честное слово, она просто больше не могла сдерживаться. …Влюбиться в первый и единственный раз за несколько тысяч лет звучало действительно очень смешно. — О, — коротко вдыхает она, изо всех сил стараясь сдержать тихий смех, рвущийся из груди, что, впрочем, не особенно помогало, пока что-то ещё там же, внутри, с треском делает разлом, мелкой крошкой распуская по телу это безудержное, непонятное, странное — и истинно дурацкое, самое глупое чувство, когда в голове вихрем крутится тайфун, сметающий любую зарождавшуюся там складную мысль. — Ты даже не представляешь, насколько. В конце концов, всего этого не должно было произойти и в помине; они не должны были общаться больше с тех пор, как разобрались с взбеленившимся божеством, они не должны были друг другу вообще ничего, вернув сполна всё практически сразу. И всё же, как бы Сяо себя не вёл, никто не был против, когда она пришла в первый раз, затем во второй и в пятый. Никто даже не вздёрнул бровь. Как будто знал, что случится. Это стало обычным. Проще данности, проще любой детской сказки — это настолько укоренилось в голове, став практически родным, ничем не удивительным, что не возникало ни единой мысли прекратить. В конце концов, в последний раз когда они встречались, не было ни единого намека на то, что произошло сегодня — она радостно щебетала, уплетая за обе щёки запечённую рыбу, пока рассказывала о недавно посещённом в Инадзуме фестивале, а он, навострив уши, всё так же делал вид, что ему всё равно. Мирное, спокойное… Она мечтала, что когда-нибудь — однажды — для того, чтобы проводить время так, ей и не нужно будет наносить визит. Потому что тогда — однажды — она всегда будет рядом, и ничто, абсолютно ничто не сможет заставить её отступить хоть на шаг. В конце концов, в иные моменты Сяо просто не мог не завораживать. А во все остальные невозможным уже было его не любить. Что ещё, в конце концов, она смела просить? ...Она не отдаёт себе в этом отчёта, правда. Всё происходит быстрее, чем любой из них замечает, — меркнущие лучи солнца последние секунды освещают равнину, вплетаясь в тёмные волосы и делая его глаза каким-то образом ещё ярче, и без того прожигающие в ней дыру стремительнее любого меча или заклятья. Люмин даже кажется, что она снова перестаёт дышать на какой-то момент, потому что, честное слово. Потому что это просто преступно, когда эта дурацкая, мягкая и слегка таинственная усмешка трогает её губы, а глаза, на секунду показалось, по-настоящему ярко сверкают, когда она парой лёгких шажков вновь оказывается рядом, и, недолго думая, чёрт возьми, клюёт его пальцем в нос. …Что до неисчислимой степени ужасно, просто отвратительно, нескончаемо бесстыдно, бессовестно, и вообще, без сомнений, самая глупая вещь, которую она только делала. Воистину, в ближайшее время её точно ждёт мучительная смерть, о которой, может быть, напишут в книгах как о каком-нибудь невероятно героическом поступке, оплакивая великую путешественницу годы напролёт доброй половиной Тейвата, но. Но. Всегда есть чёртово но. И в этот раз оно делает невозможное. Потому что он — Сяо, великий и могучий победитель несуществующего международного конкурса на самое серьёзное лицо — краснеет мигом, практически до ушей, и если это не самая очаровательная вещь, которую она только видела за все свои несколько тысяч с хвостиком лет, то она даже представить не могла, что могло бы быть ещё лучше. Серьёзно. Будь здесь подходящий алтарь, она бы без малейших сомнений торжественно поклялась. И ведь это на самом деле была просто секундная шалость, мимолётный порыв, — кто-нибудь другой наверняка мог бы сделать что-то такое, даже не заметив, а затем тем же мигом напрочь уже забыв, — но тот шквал эмоций от невероятного ужаса до полного восторга, что пришлось пережить всего за одну секунду, был на самом деле истинно поразителен. А бледная кожа его, казалось бы, недосягаемого вечно-хмурого и сейчас переживающего непередаваемый спектр эмоций лица, просто до неприличного мягкой. Смелость всегда была одним из главных качеств путешественницы в легендах, которые про неё сочиняли — в этом они действительно не врали, Люмин совершенно ничего не стоило схватить в руки меч и вступить с кем-то в бой. За последние несколько лет она делала это даже чаще, чем, наверное, следовало. Её действительно почти ничего не пугало — достаточно было только узнать, с насколько выдающимися личностями она без колебаний дружила, чтобы это понять. Но с одним конкретным человеком ни одна легенда о ней не значила совершенно ничего. Только с ним было так — только с ним она не только чувствовала себя по-настоящему беспомощной, но и по правде жутко волновалась и переживала, когда несчастное сердце каждый раз делало треклятый кульбит от одного только лишнего вздоха. Поэтому взять себя в руки и осмелиться рядом с ним было до невероятного сложно и страшно — она чувствовала себя так, словно замерзала во времени, покрываясь крепким, ничем не разбиваемым и не тающим льдом, не отпускающим до тех пор, пока она, признав поражение, не отступит. Очень редко у неё получалось. Но когда выходило… Она искренне задавалась вопросом, что с ней не так. Потому что если ей действительно стоило лишь набраться чуть-чуть мужества, собраться с силами и выпалить такие важные, нужные и бесконечно дорогие сердцу слова, это действительно, действительно было до жуткого глупо. И ей необходимо было это исправлять. Но до тех пор — пережить сердечный приступ, само собой. Или, скорее, то, что будет потом, — она ещё не решила, честно говоря, слишком засмотрелась и еле как заставила себя убрать чёртову бестолковую руку, никак не хотевшую двигаться. В любом случае, факт оставался фактом: катастрофа неизбежна и от неё никак не спастись. А всем, чего ей хотелось сейчас, было побыть чуть ближе; ощутить отголосок его дыхания на свой коже, тепло чужого тела, которое чувствовалось, даже если она его не касалась; не отрывать взгляда от его глаз, не смея противиться клокочущему внутри желанию. Всем, чего ей хотелось сейчас, было дальше любить. В конце концов, если чего и было слишком много в Люмин — так это этой самой любви. Ведь, конечно, потом — секунд через пять — и она зальётся краской, отчаянно замашет руками и отпрянет сразу шагов на десять, затем попрощается, сославшись на то, что уже хочет спать и ей пора идти, а потом всю ночь не сможет отойти, беспокойно ворочаясь и смяв к чертям все простынки. Конечно, потом — уже через пару дней — это не будет вызывать у неё ничего, кроме безграничного чувства стыда, пока в голове раз за разом будет всплывать это его лицо, которое она уж точно никогда не сможет больше позабыть: подрагивающие ресницы, приоткрытые губы, щекотнувшие кожу косые пряди волос… Честное слово, она просто не могла на это спокойно смотреть. Но всё это будет потом. А сейчас, пока у неё были эти прекрасные, переполненные чувствами секунды… Может, иногда стоило и позволить себе чуть больше, — хихикает она про себя, всматриваясь в его широко распахнутые глаза и никак не позволяя глупой улыбке спасть с губ. В конце концов… Когда-нибудь, когда-нибудь она точно найдёт ответ. А до тех самых долгожданных, желанных и без всяких сомнений чудесных пор… Пожалуй, достать для него звезду с неба было действительно не так уж и тяжело.