Футуризм

Руки сжаты в кулаки. С рассечённых костяшек стекает по засохшей крови ещё свежая. Тело всё ноет и хнычет от недавних избиений, пулевого в плечо, вывихнутой челюсти и наручников. Юхан медленно шагает вдоль коридора, слабый и закованный, (ненавижу это место, чтоб оно сдохло) а перед ним и сзади его сопровождают две надсмотрщицы. Люди, зататуированные черепами и злостью, провожают нового сородича (тут всё, как у животных, а я не животное) взглядами. Австралия. Сидней. Тюрьма Лонг-Бей. 2014 год. Срок — шесть лет. Так долго Юхан здесь гнить не будет. В этом он Богу клянётся. Ну, и себе, но это, знаете, вторично. С Юхана рывком снимают наручники и заталкивают в камеру, где пока что, слава Господу, никого нет. Хотя бы день в мнимом одиночестве. Одна из надсмотрщиц быстро запирает камеру на четыре оборота (ты перекрутила, мразь, Бог любит троицу) и уже собирается уходить от вонючего места, как слышит из-за спины: — У вас есть иконы? Надсмотрщица оборачивается с раскрытыми глазами — неужели тюремных смотрителей можно чем-то удивить? — и хмыкает поражённо: — А ты верующий, что ли? — получив отрывистый и серьёзный кивок, она усмехается. — Ну, извиняй, мы не знали, что головорезы верят. Голову заполняет удушающая пелена, и Юхан резво подскакивает. До боли в разодранных ладонях вцепляется в холодные (как твое тело сейчас будет, сука) прутья камеры и сипло кричит — да так, что некоторые зеки оглядываются. — Я никого не убивал! — в глотке дерёт, за последние полсуток он не спал, а только и делал, что орал. — И бойтесь кары Божьей! Он придёт и Он вычистит эту заразу!.. Его гневно-праведное исповедание прерывает надсмотрщица с каменным лицом (я видел, как ты отпрыгнула от камеры, ты меня боишься, даже не скрывай) и электрошокером в руке. — Помолчал бы, свидетель Иеговы. До чесотки — а может, тут блохи? — хочется перечить и доказывать свою преданность делу Божьему, но и шокер выглядит устрашающе. Юхан стискивает зубы, чувствуя ржавый вкус крови, и неохотно садится на жёсткую кровать. Надсмотрщица кивает и уходит, собирая по дороге присвистывания и стенания заключённых. Юхан хмурится, вжимаясь в холодную неживую стену, а на противоположной ему мерещится распятый Христос.

***

Дни тянутся до тошноты замедленно, но как только Юхан считает, сколько он здесь провёл, то с ужасом осознаёт — время летит. И только спустя полгода его выводят из камеры вместе с крупицами остальных заключённых — к гостям. Уж как нетерпеливо Юхан ждал визитёров целых полгода, и только сейчас кто-то сподобился прийти. Он уже мечтает, как втопчет в грязь ебучего Вильгельма — не физически, так метафорически, — но за стеклом с телефонными аппаратами видит совершенно не его. На стуле (ты не можешь сидеть на таком вшивом стуле, твоё место на троне) сидит в строгом костюме, скрестив руки, Марина — невеста Юхана. Невеста, так и не ставшая женой. И похоже, никогда не станущая. Поднимать трубку страшно. Юхан, конечно, смотрит в глаза Марине, не проигрывает в гляделки, но точно знает, что будет разнос. Будет пиздец. Выдохнув и перекрестившись, Юхан всё же поднимает обкоцанную оранжевую телефонную трубку и слышит: — Почему мне не сказал? — низкий бархатистый голос Марины искажается ужасным качеством, но Юхан блаженен в том, что просто слышит его. — Ты бы ушла… — бормочет Юхан, потупив взгляд. Он не настолько силён, чтобы выдержать проникновенный взор этой женщины. Женщины, которую правда любит. — Да, — признаётся Марина. — Но наше расставание не было бы таким тупым. — Оно в любом случае было бы тупым, — Юхан качает головой и вжимает голову в плечи. — Потому что я тупой. Прости меня, Мари. Родное прозвище колет сердце, как игла эфедрона, и вызывает почти физическую ломку — жутко хочется обнять, поцеловать, притянуть, прижаться… Юхан с силой смаргивает наваждение, пытаясь вслушаться в то, что говорит такая желаемая Марина: — …ты знаешь, я за честность. Поэтому я должна тебе сказать: я любила тебя, но, — она еле сдерживает горькие слёзы, — нашла другого человека. Законопослушного. — Ты его любишь? — тут же прилетает ей в ответ. У Юхана глаза на мокром месте; глаза с глубокими тенями и болезненными синяками. Марина молчит с дрожащими губами и подбородком, закатывает глаза, чтобы слёзы не потекли, хлюпает носом. Её жаль. Юхан обязательно, как выйдет, поставит за неё свечку в церкви. — Да, я люблю его. — А… — И он меня. Надеюсь, тебе это поможет. Марина сопит в трубку ещё пару мгновений и вскакивает. Всхлипов её за стеклом не слышно, но видны искажённое рыданием лицо и трясущиеся руки, с какими она подхватывает сумку и стремительно уходит, помахивая всегда тугим хвостом на прощание. Юхан слушает гудки и тоже плачет.

***

В следующий раз (ты объявился через хуев год, имбецил) он сжимает обкоцанную оранжевую трубку уже не от горя, а от гнева. — Какого хрена? — рявкает Юхан. Вильгельм по ту сторону мутного стекла выглядит виноватым, зашуганным и отчаявшимся, но таким же наглым. — Откуда я знал, что будет лавина? Я же не мог по склону пойти обратно — на лыжах! Обосраться у Вильгельма шифровка. Естественно, ему нельзя выдавать, что он тоже был замешан в том деле с пятидесятью кило героина, но почему всё это звучит так тупо? «Наше расставание в любом случае было бы тупым», — нашёптывает мерзкий голос в голове (заткнись, заткнись, заткнись, я должен злиться, а не плакать) и ковыряет старые раны. — На это плевать! Но почему, Вильгельм, ты приходишь только когда переломы срослись уже тысячу раз? — Юхан наклоняется ближе к стеклу, будто так Вильгельм услышит всю желчь его голоса сполна. — А ты всегда таким был. Скользкий, мерзкий, противный. В дёсна дружим, а потом: «ой, а я ни при чём, пока-пока». И приходишь спустя несколько лет. Вильгельм зажато молчит, видимо, придумывает колкий ответ (чтоб его в Аду отодрали как следует, изувера этого) и прикидывает самые безопасные фразы. — Чё? Заткнулся? Только посмей мне на глаза попасться — я ж за убийство сяду. — Юхи, ну, не кипятись… — Вильгельм чешет бровь и облизывает губы. (видно, вон, как обосрался, трус) — Не кипятись? Это тебя Иуда в котёл с кипятком окунёт. — Юхан морщится и качает головой: — Ты не думай, что тебе вся эта хрень сойдёт с рук. Бог тебя покарает, будь уверен. У Господа давно руки чешутся тебя приструнить… — Я помогу тебе, — прерывает его Вильгельм, потупив взгляд. Он не настолько силён, чтобы выдержать преисполненный мерзости взор этого мужчины. Мужчины, которым правда дорожит, — с переездом. — С каким ещё, чёрт тебя дери… Вильгельм предупреждающе стреляет осмелевшими (крысиными, блядь) глазами в глаза Юхану, и до того доходит. Обосраться-какая-шифровка вновь появляется на сцене в качестве главной актрисы. Вильгельм предлагает помочь сбежать. — Ну, услужи, — тянет Юхан и медлительно откидывается на стул. — Помоги. Только не бросай потом коробки у самого порога. — Вот увидишь!.. — пыхтит Вильгельм, грозя костлявым пальцем, и вешает трубку. Последнее время прощания у Юхана не выходят нормальными. Юхан слушает гудки и грызёт губы в ожидании.