Дуновение вечности

Пальцы мастера, чуть тронутые временем, в бессмысленно дорогих перстнях касаются разгоряченной щеки. И Молу кажется через эту слабую до одури интимную ласку с ним говорит вечность. Мелкое дуновение обжигающе-горячего ветра, что унесет с собой всю обиду и горечь, все торжество и сладость. Все станет пылью. И исчезнет. С готовностью он принимает боль и унижения. С готовностью он принимает и поцелуй, адресованный будто не_ему. Будто в своих мыслях Сидиус подразумевает совсем далекое, прошедшее. Совсем беспомощное и бессмысленное. Совсем разгоряченное под полуденным зноем мгновение, которое не вернуть. Мол не должен думать так. Он должен радоваться любому его вниманию, ленивому вниманию личного божества. Все боги смертны. Все они падают со своих пьедесталов и рассыпаются от удара с реальностью. Ведь они так далеки, так высоки, так горделивы в том, чтобы быть где-то там, далеко в облаках. И как Икар, им в с е м суждено низвергнуться оземь. Но момент триумфа далек. И пока этот момент не наступил, ему нужно следовать этим правилам игры. Мы ведь оба знаем. Он касается сухими, точно он прямо сейчас в пустыне, страждущий воды и приюта, губами к белым, лишенных многих лет солнца пальцев. Их чуть крючковатых изгибов, их нежности, точно не знающей труда, кожи. Ему сейчас, прямо сейчас нужно р а з р е щ е н и е. Но он не просит. Тихий изгиб влекущих губ яснее любых слов дает ответ. И этот ответ, точно выстраданный столетиями одиночества, обжигает льдинистым дыханием у затылка. Опасностью. Ему все равно. Он целует внутреннюю часть ладони - так мягко и невесомо, что не знай - и не почувствуешь вовсе. Он дышит этой вечностью в каждом своем микродвижении, он и сам есть ветер, легкий и неуловимый. Что сотрет в пыль всё.