Сожги меня правильно
3 июня 2022 г., 21:13
Доротея Сторм переступила порог Уэйн-Мэнор, раздраженно поджав плечи так, что они едва не доставали до ушей.
Этот гадкий мальчишка снова выставил ее как только получил свое. А именно — отчет о выполнении так называемых исправительных работ. Девушка мысленно обернулась к фасаду здания, но только мысленно. В реальности она так же шагала твердым шагом в сторону ворот, где ее встретит неизменный усатый лакей в зеленой ливрее и золотыми лилиями и будет поливать надменный взглядом свысока до тех пор, пока «недостойная леди» не скроется в специально заказанном для нее кэбе, как какая-то уличная девка!
Мысленно она все еще стояла вполоборота, укоризненно глядя на балкон, а потом бросила через плечо флакон с зажигательной смесью.
Гори этот чертов Уэйн вместе со всем своим срамным поместьем!
Мисс Сторм была зла, как сто чертей, как стая чертей, как сам Вельзевул. И могла бы, пожалуй, выкинуть что-то подобное, но, откровенно говоря, сжечь Уэйн-Мэнор со всеми обитателями было пусть и заманчивой, но рисковой идеей. Впрочем, нет юриста — нет суда. Все просто и замечательно.
Но тогда погибнут и все эти ценные безделушки, ради которых она с огромнейшим трудом добилась права видеться с этим невыносимым мужчиной раз в неделю на его территории, а не в стенах церковно-приходской школы. Все картины кисти античных трудяг, все те зонтики-веера-подвески. И даже любимые шелковые чулки Монни.
Когда злилась, Доротея всегда звала его так.
Вечер и не казался томным. Она поежилась и повела плечами. До ворот оставалось буквально сто ярдов, ну, может сто двадцать, и Дороти остановилась, отдаваясь ярости воспоминания.
***
— Мало быть снобом, чтобы считаться аристократом! — И тем не менее. Соломон вяло развел руками. — Теперь они считают меня своим, и требуют соответствующего поведения. Дора, прошу… Дору не нужно было просить дважды: она развернулась на каблучках-рюмках, и вбивая каждое несказанное слово в некрашеные доски, пунктирной пьяной линией пересекла поместье. Кажется, одной из семейных реликвий Уэйнов стало меньше. Судя по звуку за спиной. Она и не хотела ничего крушить, так вышло само. Да и молчать не собиралась, но как только попыталась открыть ненакрашенный ротик с потрескавшимися губами, поняла, что обязательно разревется, как только попробует произнести первое же слово. «Подлец!» Вот, что должно было звучать вместо утюжного, тяжелого дыхания, выбивающего дух из грудины. Не по моде простое платье давило похлеще корсета. Доротея рванула ворот, и жемчуг раскатился по гостиной. Пусть им, дворецкий уберется. Нет… Он — уберет. Убирается сегодня она. Воспоминания снова сжали горло. Дороти преодолела последнее препятствие на пути к свободе и резко отказалась от предложенной кареты, подтверждая в глазах лакея статус «недостойной». Сегодня на это было плевать.***
Соломон стоял, сложив руки на груди. В покосившемся квадрате окна (нужно напомнить Вилли вызвать плотника) метался ветер, бросая маленькие вихри акациевого цвета в ботинки с «рюмочным» каблучком. Девушка остановилась, покачнулась, будто от внезапного приступа икоты (или от удара хлыстом?), и пошла дальше, не оборачиваясь. До ворот оставалось ярдов сто. Ну, сто девять, если быть точным. Соломон Уэйн любил честность. А был ли честен он сам с собой? Мужчина хмурился, потирая подбородок. Так будет лучше для Готэма, а значит, и для него тоже. И для нее. Конечно, для нее тоже так будет лучше. Джошуа хотел бы этого. А Дороти поймет. Ей некуда деваться, позлится, и поймет. Соломон хмурился этой мысли. А еще тому, что его совершенно не заботила реакция мисс Сторм. Кто она в сущности такая? Провальный проект, неуправляемая подопечная, преступница из низших слоёв города. Он ощущал безразличие к ее мнению — а не думать об этом все равно не мог. Его новые друзья обещали власть. Новые возможности для суда. Продвижение таких законов, о которых ему раньше и не снилось. Они собирались преподнести для него на блюдечке все. А взамен лишь требовали такую малость… Но это огорчало Доротею. И не просто огорчало… — Да как ты не понимаешь, Вэйн?! — когда она злилась, резко проступал люмпенский акцент, Дороти глотала буквы и произносила некоторые звуки тверже, чем следовало. Он давно перестал не любить это в ней. — Они собираются проворачивать какие-то темные делишки за твоей спиной, а сами используют тебя и будут рады..! Ох, зря он все ей рассказал. Зря. Купился на влажный лукавый взгляд. Как у дикой кошки, однажды подошедшей достаточно близко, чтобы ее погладили, и более не пожелавшей уходить. — Кобб сказал… — Да плевать мне, что Кобб сказал. Но ты, вспомни, что говорил ты, Уэйн! Она кипятилась в тот вечер, рвала и метала. И Соломону ничего не оставалось, кроме как отступить, чтобы не потерять ее окончательно. А потом явился Вильям. Его вечно сонный взгляд блуждал по Уэйну, очерчивая силуэт, будто ему было видно гораздо больше, чем мог показать накрахмаленный воротник да простые очки в золотой оправе. — Чем могу с… Вильям сделал знак молчать, неторопливо обошел человека по кругу, остановился прямо напротив, и глядя в лицо своими совиными глазами, приложил палец ко рту: — Ц-с-с-с… Ты теперь один из нас. Ты теперь не служишь, ты теперь — пр-равишь. Все время «осмотра» нервно озирающийся Соломон, стал как вкопанный. — Господин Кобб, не поймите меня неверно, но я не вполне понимаю… Вильям властно перебил собеседника: — Ты скоро все поймешь сам. Но для этого нужно видеть. А ты пока — не видишь. Совы летают ночью, смотри во мрак, и увидишь там тени. Они несут свет. Уэйн нахмурился. Этот человек внушал непонятное отвращение. Слишком вытянутый тонкий нос, закруглявшийся к концу по-птичьи, плавающие, как топленый воск в стакане перед святками, глаза, слишком острые и вытянутые ногти, манера говорить, все это создавало ощущение дурного циркового фокуса, но никак не утонченных манер. Впрочем, Кобб был только посыльным, слугой. Хоть и сам отрицал это с рвением отрока. Вспомнилась Дора. И холодок прошел по телу. В ту ночь Кобб не покидал поместье долго. Он все крутился вокруг хозяина дома с неожиданной для человека его вида прытью. Да и был ли он на самом деле человеком, Уэйн уже начинал сомневаться. Чутье редко подводило его. Все эти люди, а особенно Кобб, производили впечатление отталкивающее, если не сказать дурное. И Уэйн начал искать других. Они не сразу, но признали в начинающем меценате своего, обеспечили надежным статусом, обозначили громким словом «аристократ» и соответствующим его теперешнему положению отношением. Только Дора совсем перестала приходить. Все эти рауты, встречи, званые ужины, наконец, знакомство с архитектором Пинкни, так закружили его в водовороте дел, что о подопечной Соломон вспомнил только тогда, когда стало уже слишком поздно.***
Фомора внушала настоящий ужас. И вызывала смех. Все вместе — и никак иначе. Обтягивающий костюм из винного оттенка сыромяти играл бликами, пока люди вокруг нее бушевали открытым морем паники и решимости. Кто убегал от огня, кто бросался ему наперерез, вооруженный неполной кадкой студеной воды. А она стояла, истекая пламенем, игравшим на коже цвета марсала. Черная маска с длинными кисточками-ушами. Нелепые, они вызывали недоумение, растекаясь черными лентами по плечам. И только много позже Соломон узнал на собственной шкуре, что кисточки эти были набраны из тончайших пластин лезвий. Тогда, угадав акцент в надменном обращении, он схватил, играючи, ее за одно ухо, намереваясь стащить маску — и тут же отшатнулся, истекая красной болью. С ладони ниспадал медными в пылающих сумерках лентами водопад соленого дождя. Уэйн уже тогда знал, что кровь — своего рода металл. И находил очень символичным их сходство. Новая городская легенда вошла в светский круг ненадолго, но прочно обосновалась в умах высшего света. Даже лорд Генри, который Баллард, а не который Карвер, подначивал его на подробный рассказ. — Говорят, эта бестия сожгла старейшее готэмское сооружение! Языческий храм какой-то богини… Кажется, покровительницы птиц? Ауспиции. — О, вы очень хорошо осведомлены в истории архитектуры Готэма, не могли бы вы поделиться столь интересыми знаниями с Сайрусом Пинкни? Он был где-то здесь, — Соломон заозирался. — О, друг мой, — лорд Баллард похлопал его по спине, слегка приобнимая рукой с зажатой между пальцами сигарой, — ценные сведения тем и ценны, что на них выделена, э, так бы сказать, квота. — Что вы имеете в виду, милейший? Соломон отстранился, вглядываясь в заплывающее жиром лицо лорда. — Я, конечно, мог бы поделиться знаниями с вами, дорогой мой, но и вы окажите мне ответную услугу. Лорд продолжал улыбаться губами, но что-то в его взгляде заставило Уэйна отступить и резко сбросить чужую руку с плеча. — Не упрямься, Соломон, — в голосе звучала дружеская угроза, — нам все известно о тебе. Расскажи теперь о ней. — Фомора — не более, чем миф, городская легенда, если хотите. И я знаю о ней не больше вашего. На этом раут для Соломона Уэйна был окончен. А вот для мисс Сторм только начинался.***
— Он заинтересован тобой. — Ну хоть кто-то. — Дороти, не надо. Она сама предостерегающе выставила руку, несмотря на то, что фраза принадлежала не ей. — Тебе нужно уехать. Она безразлично отмахнулась и отрезала: — Найдут. За этим напускным равнодушием Соломон увидел настоящую животную панику, как бывает у кошек, когда их загоняют в угол. — Ди… Она даже не оглянулась. Так и стояла лицом к окну с закрытыми глазами — он видел отражение в стекле.***
На следующем званом ужине он не заводил знакомств и уже избегал друзей. Как понять, кто из них желает зла? Он шарахался по инерции из угла в угол с зажатой между пальцами розеткой для шампанского, и пытался краем уха уловить хоть что-то полезное, когда его поймал буквально за лацкан сюртука сенатор Готэма, Ньюджент Болле. Приятный, крепко сбитый мужчина, за которым тянулся шлейфом запах качественного табака и мяты. К тому же отец бывшего одноклассника Соломона. Но что ему внезапно понадобилось от знакомого сына? Они ведь не были даже товарищами в школе. Ньюджент тем временем, без обиняков и экивоков, перешел к сути дела. —Ты, — говорил он, — славный парень, как я слышал. Спонсируешь строительство города из собственного кармана. Прибрал к рукам, — тут сенатор позволил себе басовито хохотнуть, — этого одаренного чудака Пинкни. Но, — продолжал чиновник, — долго на плаву так не протянуть. — Между словом он уводил Соломона все дальше и дальше от скопления манерной инертной массы великосветских кутил. — Ты, — сказал он, — вижу, имеешь стержень внутри, хоть и довольно юн. — Тут сенатор смерил парня взглядом. — И я вижу, кому ты перешел дорогу, пусть не по своей воле. И себя погубишь, и ее. А дальше случилось совсем странное. Болле сказал то, чего Соломон боялся и ожидал услышать. — Они, — проговорил он, бросая широкий жест к закрывшейся за ними двери в мир азартного порока и шумных споров, — не хотели принимать тебя за своего. Но я и мой сын, ты знаешь Стена, вы учились вместе, порекомендовали тебя в качестве окружного судьи. Ты погоди, не отказывайся и не радуйся раньше времени. Это единственный шанс тебя спасти. Зачем мне это надо, говоришь? — Сенатор сделался на мгновение совсем старым и измученным, будто прошел сто миль без еды и воды, а теперь увидел призрачное мерцание студеного ключа. — Этот город — мое наследие и наследие Стена, — объяснил он. — В стенах Готэма обосновалось зло, которое выходит по ночам. Кто они — не знает никто, в том числе и я. Но они среди нас, дорогой Соломон. — В отличие от лорда Грегори, в голосе сенатора не было фальши, когда он произносил эти слова. — Но я точно знаю, что ты пока не примкнул к ним. — И не примкну, — впервые за всю беседу так явно вскинулся Соломон. Болле только одобрительно усмехнулся. Дальше он говорил, какое своевременное образование получил Уэйн, как ему поможет это на первых порах, пока он будет вливаться в коллектив. И что это его единственный путь к спасению — себя, Готэма, и ее. Но Соломон уже не слушал. Он внезапно осознал, что оказался меж двух огней и выбор придется делать здесь и сейчас. Через неделю его нашло приглашение на похороны славного сенатора, заколотого в темном коридоре одного из поместий, куда всех аристократов созвали на очередной раут, в том числе и Соломона, конечно, как одного из них. Но он обладал железным алиби, к тому же за него поручился Стенли Болле. Видимо, говорил шериф Руфус, кто-то пытался помешать назначению молодого судьи на должность. Но этот кто-то не знал, что соответствующая бумага была подписана накануне и заверена по всей строгости процедуры. Так что с сегодняшнего дня Соломон Зебедайя Уэйн был привязан к креслу законника цепью кровной жертвы, как наивно и пафосно решил юноша. — Да, вот с орудием убийства непонятка вышла, ваша честь. Такое ощущение, что ему бочину-то когтями разворотило, только не бывает таких больших птиц. А если и бывают. То у нас не водются, сэр. — Плотненький и пухленький коронер оценивающе разглядывал нового знакомого. — Да и на когти ястреба не похоже-то. Больше как сова, что ли, — пыхтел он дальше, сверяясь с бланками, заполненными неаккуратным забористым почерком. — Но сов-то таких я отродясь не видывал. Так-то. В тот же вечер состоялся еще один поджог. На этот раз горели склады у дока. Огонь едва удалось потушить, а Фомора, разодрав новые занавески, поздравила своего попечителя горсткой фамильных украшений с гравировкой в виде совиной морды. Бриллианты раскатились по отполированной поверхности стола, отражая огонь камина так, словно он сам горел. И Зебедайя долго грел взгляд об истекающие прозрачным каскадом алмазные буруны. Доротея, очевидно, вернулась к старым привычкам, из-за которых, собственно, и оказалась под конвоем тогда еще простого юриста без определенного будущего. Воровка, рецидивистка, карманница, городская легенда. Теперь она без жалости выжигала совиные гнезда города. Но Уэйн не слышал о жертвах, что давало ему надежду… В кругу «этих ряженых снобов, что бахвалятся очередными ставками на скачках», как называла их Фомора, что теперь частенько заглядывала в поместье, с ленцой грациозной кошки разваливаясь в кресле прямо на любимом костюме Уйна, новоявленного аристократа вполне радушно приняли и признали за своего окончательно. В конце концов, он обладал всеми необходимыми для этого качествами: изящными манерами, деловой хваткой, хорошей родословной и просторным старинным поместьем с некрашеными полами. Только нет-нет, да в темноте обляпанных паутинной углов, слышался шорох крыльев да стон кинжала, точащегося о мрамор. Но это ничего, это терпимо. Соломон учился смотреть во мрак и видеть тени. А еще не обманывать себя синими огоньками в их руках. Он-то хорошо знал, куда они способны завести неуемную душу. Он-то был истинным сыном своего народа.***
Доротея Уэйн переступила порог поместья, расслабленно поводя покатыми плечами. Этот гадкий мальчишка снова поманил ее рукой в одну из комнат, прехитро улыбаясь. Она любила сюрпризы, а он любил ее. Доротея Уэйн шла, перебирая жемчужные четки когтистыми пальчиками. Над городом сгущались тени, но вдвоем им под силу разжечь огонь, что защитит маленькую жизнь под женским сердцем. Фомора улыбнулась в последний раз — и переступила порог будущей детской уже Доротея.
