Отвлекающие манёвры

Это утро наступило для меня рано. Едва-едва рассвело. Солнечные лучи неярко, но от того не менее интенсивно пробивались через затянутое курчавыми облаками небо. Им уже несколько дней ничего не преграждало путь в комнату. Стёкла разбились ещё тогда, когда армия Сатаны наступала на школу. В то время и вековой камень начал давать первые трещины. Сейчас же пол наших с Мими покоев осыпала, как пробившаяся с потолка мраморная крошка, так и до конца не выметенные слишком мелкие осколки. В комнате на постоянной основе поселился промозглый холодок. С потолка текла вода, пробивающаяся сквозь любые преграды, в поиске выхода на простор. Я щурила глаза, стараясь пробудиться от ночного кошмара окончательно. Меня вновь посетили видения. Вот только на этот раз невозможно было с первого раза определить к какому времени они относились. Если началось всё с обрыва и охоты за маленьким неконтролируемым «чудовищем». То вскоре этот же самый взрослый «монстр», стал обвинять меня в каких-то несуразных смертных грехах. Украла его силу!.. Посылаю видения!.. И по его словам выходило, что всё это было сделано мною специально! В груди клокотала злость бессилия, съедая остатки здравомыслия, призывавшего сначала разобраться в ситуации, а потом уже разрубать, мешающие элементы реальности на корню. Я всегда умела быстро адаптироваться к обстановке, когда она была полностью принятой и не вызывала отторжения. Но, как именно подстраиваться под то, что выходит за грань твоего понимания? На Земле говорили, что у любого безумия есть логика развития и примерный прогноз дальнейшего изменения сознания. Были те, кто мог это предугадать. Однако там не было парного сумасшествия, максимум коллективное бессознательное. Я откинулась на подушку, в попытках уловить зависимость своих видений от внешних или же внутренних факторов. До ритуала они появлялись только во снах. После… приходили и при обмороке. А вот странное ощущение нашей с ним общности то усиливалось, то практически пропадало, будто её никогда и не было. Единственное, что можно было сказать точно, что оно базировалось на речи, мыслях и моём мировоззрении. Видения же отличались размытостью факторов, в них трудно было отыскать объективную взаимосвязь. Однако меня не покидало чувство, что она существовала. От них несло неистовой яростью, неизбывным гневом, у которого неизменно присутствовало одно и то же направление. Во вне: на Цитадель, на тех кто стремился в детстве его поймать, на тех, кто свёл его жизнь к выживанию. Их венчала злоба, горечь и страх. Неясная опасность исходила от каждого встречного, постоянно ожидался очередной удар и потому психика зачастую работала на опережение. Она ощетинилась всевозможным оружием: от зубастой жестокости, до непримиримых методов устранения того, что встанет на её пути к безопасности, в условиях окружающей непроглядности всеобщей ненависти. Все видения связанные с ним после его возрождения имели насыщенный спектр негативных эмоций испытанный им самим. Значит, если это работает в обе стороны… нужно поднять с самого дна моего сознания наиболее яркие, но бессмысленные, при текущих боевых действиях, воспоминания. И непрестанно заставлять себя их переживать. Составив намётки плана, я отправилась на поиск матери, живою тенью себя прошлой бредя по вереницам нескончаемых лестниц и помещений замка школы. Найдя мать в апартаментах, что когда-то были выделены под учительскую, я безразлично её поприветствовала. Так и не смогла забыть о том, что для неё мы с отцом давно стали чужими людьми. Ребекка, не отрываясь от карт и сводок не менее дежурно кивнула, в знак того, что мой приход она всё же заметила. Серафим прокладывала обходные пути поставки провизии крылолётчиками. — Мама, не знаю, оценишь ли ты мою идею, но у нас есть высокий шанс вывести Мальбонте из строя, когда ему будет не до войны, — я постаралась произнести это с полной уверенностью в голосе, на которую только была способна. — Говори, — сухо отозвалась Ребекка, даже не делая вид, что ей хоть сколько-нибудь интересно моё предложение. — Его начали посещать видения с моим участием, — перешла сразу к делу я, опуская ненужные формальности, которые сама Серафим не так давно определила не иначе как — бюрократическими издержками. — Мною они, к сожалению, не контролируются, но, когда мы поймём от чего они начинают формироваться в его сознании, мы сможем довести его до состояния, в котором будет невозможно командовать армией. — И ты сообщаешь мне об этом только сейчас? — в голос матери проникла слабая интонация — в нём плескались намётки иронии. Её тон, слабо, но всё же заметно говорил о том, что она об этом уже успела догадаться, однако почему-то бездействовала. — А до этого мне и не было известно, что их видит и он, — я хмыкнула, проговаривая то, что лежало на поверхности. Ребекка сжала в кулак лист пергамента, отшвырнув его на край стола и всё же удосужилась поднять голову, что бы встретиться со мной взглядом безжизненно-цепких глаз. — А то, что тебе стало известно о нём, благодаря вашей связи — ты, конечно, утаила! Я не стала с этим спорить, ибо это было бессмысленно. Хоть заорись на Серафима, что в прошлые разы, когда я пыталась достучаться до руководства, что Он имеет какой-то план на нас, мне тут же начинали верещать, что я сею панику и, вообще, Мальбонте — всего лишь миф. Нет его. Не с чем разбираться! — Могу раскрыть сейчас, если ты готова воспринять эту информацию! — не скрывая сарказма, выдала я. — Сейчас уже поздно, — отмахнулась мать, вновь уделяя своё внимание по большей части картам и планам, нежели мне. В помещении повисла тишина, бившая по ушам сильнее любого крика. Безжизненная. Ненастоящая. Нереальная. Стерильная тишь. — Останавливать его на данный момент тоже поздно? — наконец не стерпела я. Жёлтые царственные крылья Ребекки за спиной легонько вздрогнули и затрепетали, как у стрекозы, загнанной с сети паука, в желании сожрать, пленившее её на время членистоногое. — Видения… — мать пару раз ударила ногтями об столешницу. — Так монстр может понять твои слабости. Так ты можешь стать оружием в его руках. Этого я допустить не могу. Тон Серафима буквально сочился отвращением. К Мальбонте. К всевозможным слабостям. К самим эмоциям и чувствам, когда они мешали рациональному Богу из машины. — Мама, есть возможность контролировать видения, а возможности их устранить вовсе, может, и не быть! — вспылила я, разворачиваясь на каблуках. — Погоди. Я тебе не отказала… — губы матери расплылись в высокомерной усмешке. — Живёшь чувствами… импульсами… мнения других её не волнуют… так и чужие эмоции вам тоже не доступны!.. демонический позор, а не дочь. Делаем так… Ребекка решила, что "ответ" должен быть подконтролен, в первую очередь, ей

***

Перед глазами круговоротом вертелись механические шестерёнки, выворачиваясь и сворачиваясь вновь под немыслимыми углами, изгиб за изгибом лязг металла смешивался с переливами яркого света. Каждая деталь за считанные доли секунд предавалась коррозии, распадаясь отдельными частями, плывущими по воздуху, как поднятая пыль в пустой комнате. И раз за разом, после распада, всё изнова возвращалось в первоначальное состояние. Скрежет отдельных элементов сочетался с шорохом перьев, которые подобно огромному вентилятору, омывали пространство. Их лихорадочное шевеление не позволяло сдвинуться самой фигуре с места, но возникало чувство, что и без движения она пребывала повсюду, и в то же время нигде. Ощущение преследования и вечного наблюдения не позволяло оторвать взора от постоянного танца вращающегося колеса.

***

Я вынырнула из материнского сознания, с трудом оторвав взгляд от Серафима. Меня будоражила сама мысль о том что, то увиденное мною могло быть реальным. — Что это было? — Не дрожи ты так, потаённая тьма твоей души, которой, к сожалению, много, так же противостоит чистому свету, — спокойно пояснила Ребекка. — Но то количество тьмы, что находится в нём с ещё большим трудом воскресит былой покой в памяти.

***

Бесплодная пустыня. Выженная земля. Во рту удушливый запах гари. Жажда, сводящая с ума. Пот, стекающий по телу тут же с шипящим звуком исчезает, лишь сильнее иссушая кожу испаряясь и поднимаясь в воздух паром. Нечем дышать. Хочется свалиться прямо на потрескавшуюся от высоких температур не дающую жизни почву. Атмосфера давит на плечи небывалой мощью, пригибая к земле. Каждый шаг даётся с трудом. Возникает впечатление, что сдвинуться с места нет ни какой возможности. А хочется бежать, бежать из этого места куда глаза глядят. Раздаётся голос, идущий казалось бы сквозь земную утробу. Заунывный. Невнятный, но требовательный. Каждый звук, пробивающийся казалось бы через плотный туман, достигает не ушей, а самого инстинктивного нутра. Нервы истончаются и начинают реагировать на любое движение затхлого, не приносящего прохладу ветра. Зрачки заполняет пелена неудержимой ярости, не имеющей не выхода, ни направления. Она заточена внутри меня. Она разъедает душу изнутри, стремясь вырваться разрушительной силою наружу. В висках стучит от прилива крови. И спасает меня только то, что от усталости, меня начинает клонить в сон. Сначала гаснет картинка перед глазами, за ней исчезают звуки.

***

С глубоким вздохом меня возвращает к реальности. В ушах бьёт ублюдочный смешок, неслышимый никому помимо меня: «А теперь без, так называемого, антагонизма».

***

Безбрежная ширь девственного леса. Копошение целого роя насекомых на мёртвой туше дикого кота. Журчание горной реки в отдалении. Успокаивающая и ужасающая картина в один и тот же миг. Зелень не запылённой листвы превращается в чистую силу, проходящую сквозь само моё естество. Фоновый звук воды, будит желание слиться с ней и пройти по колено в ней на тот берег, не противясь, но и не доверяя себя течению, пройти реку насквозь. Однако в то же время лес пропах собственной жестокостью, заключенной в небезызвестном: «Определение давно подобрано — выживает самый приспособленный».

***

И кто, кого в итоге отвлёк и переиграл, если первое видение, даже не являлось Его собственным взглядом на вещи? Второе было противостоящим ответом на первое. А в третьем Мальбонте возомнил себя эволюцией.