любить

«Я буду любить тебя все лето», — это звучит куда убедительней,

чем «всю жизнь» и — главное — куда дольше!

      Наверное, в этом мире не было ничего более удивительного и одновременно более отвратительного и пугающего, чем первая любовь. Особенно тогда, когда она сваливается на тебя так внезапно, как если бы снег, вдруг выпавший в середине мая. Хотя, вероятно, в этом и кроется весь потаённый смысл: любовь приходит тогда, когда её совсем не ждёшь, и крепкой нитью связывает тебя с тем, с кем ты, быть может, даже и не надеялся её разделить.       Чифую влюбился в Такемичи в начале десятого класса.       Они были знакомы, конечно, гораздо дольше: по ощущениям целую жизнь или даже несколько сотен жизней, на самом же деле — со средней школы, когда Мацуно в очередной раз был вынужден сменить школу из-за новой работы родителей. Переезд, вопреки ожиданиям, оказался весьма болезненным: Чифую жутко злился из-за того, что оказался так далеко от любимых приятелей — Баджи и Казутора были старше его всего на год, но с ними Мацуно не одно лето подряд колотил одну и ту же крапиву, исследовал заброшенные здания в поисках приключений, вызывал призраков и играл в казаков-разбойников в соседнем дворе. С ними случились и первые драки, и первые сигареты, и первая банка пива, на которую они с горем пополам упросили какого-то взрослого. Расставаться с ними значило потерять часть самого себя, и Чифую был зол — нет, он был просто в ярости — потому что родители, казалось, не придавали его чувствам должного значения.       В новой школе он не планировал заводить друзей. Играла детская обида, а ещё он по-прежнему тешил себя надеждами — вот-вот настанут каникулы, и он тут же сорвётся обратно, никому ничего не сказав, чтобы снова встретиться с Баджи и Торой. В своём последнем письме он даже отправил им номер своего домашнего, но до сих пор никто из них ему не позвонил. Может, он как-то неправильно указал код? Наверное, ему стоило написать ещё раз.       Учился Чифую плохо. Он хулиганил и часто дрался со сверстниками, порою даже не находя для того разумного повода — просто, чтобы выпустить эмоции, а потому личное дело, надо сказать, у него сложилось не самое презентабельное. Приятелей среди новых одноклассников не нашлось, а вот прихлебателей оказалось вполне достаточно, чтобы поддерживать скудный авторитет. Но Чифую был нелюдим, хамил и много огрызался, особенно, когда во время осенних каникул узнал, что Баджи и Казутора уже завели себе новых друзей.       «Я же писал вам! И номер писал! Чтобы звонили! Вы разве не получали мои письма?».       «Прости, Чифую», — они только неловко переглянулись между собой. — «Мы просто не думали, что это так важно».       Но это было… Это было для него важнее всего на свете! Баджи и Тора больше в нём не нуждались — он увидел это в их глазах — они повзрослели, и им уже было неинтересно играть с ним, говорить с ним, развлекать несносного доставучего младшеклассника. И это разбило Чифую сердце. Всё просто изменилось, а он так и остался стоять далеко позади. Он больше не писал им писем, не пытался звонить и решил никогда не возвращаться в город, где прежде жил.       Так началась его новая жизнь.              В начале седьмого класса, возвращаясь со школы домой, он нечаянно стал свидетелем драки, если её вообще можно было таковой назвать: пятеро старшеклассников силой выбивали из кого-то деньги. На вид это был слабый, щуплый мальчишка — такие, как он, обычно отдавали всё и даже с запасом, предоставляя своим обидчикам возможность возвращаться снова и снова, чтобы в новый раз требовать большего. Но этот парень, кажется, возомнил себя чёртовым Рэмбо, раз пытался сопротивляться. Держался он, надо сказать, весьма неплохо, но всё-таки против пятерых здоровых старшеклассников у него, конечно, не было ни единого шанса.       Чифую был хулиганом, но он никогда не занимался травлей. Это то, от чего однажды его спасли Баджи и Казутора, и с тех пор они трое поклялись на крови, что если столкнутся с подобной несправедливостью, то непременно станут на защиту более слабого. И даже если с бывшими друзьями Чифую больше ничего не связывало, он не собирался так просто отказываться от уже устоявшихся принципов. И он даже не успел ничего обдумать, когда обнаружил себя смело шагающим вперед, чтобы вмешаться в затянувшуюся драку.       Да, поколотили его тогда, конечно, неслабо.       Когда зачинщики разбежались, Мацуно с трудом встал с земли и, кряхтя, доковылял до избитого мальчишки. Тот долго не поднимал головы, вероятно, боясь показывать Чифую своё в кровь избитое лицо, но, когда он всё же сделал это, в его глазах читался очевидный страх.       Мацуно окинул его холодным взглядом и горделиво вскинул голову, как будто ему не было до мальчишки совершенно никакого дела.       «Если будешь вечно проигрывать, они так и будут донимать тебя. Твоё сопротивление их только забавляет».       «Но я не проиграл», — возразил ему мальчишка, обиженно надувая щёки.       «А?!» — возмущённо воскликнул Мацуно. Ему казалось, что за своё вмешательство он должен был получить как минимум благодарность, но мальчишка возомнил себя храбрецом. — «Это ещё как понимать?! Да если бы не я, то…»       «Я ведь не убежал», — незнакомец утёр свои непрерывно слезящиеся глаза и звучно хлюпнул носом. Взглянул на Чифую со всей уверенностью, своими большими и глупыми глазами, твёрдо заявляя: — «А значит, я не проиграл!».       Чифую замолчал. Глаза его удивлённо распахнулись, на губах застыло что-то между недовольным возгласом и очередной грубостью, но воздух будто выбили из его лёгких, и он только открывал и закрывал рот, как несчастная рыба, навсегда лишённая возможности говорить.       Может быть, это случилось совсем не в десятом классе, может, это случилось прямо здесь и сейчас, в этой грязи и сырости закоренелых гаражных построек, в серости этого ненастного октябрьского вечера, среди глубоких луж и одинаковых панельных многоэтажек. Может, это случилось тогда, когда Чифую со вздохом протянул ему свою руку и всё-таки помог подняться на ноги. Мальчишка неохотно схватился за него, но встать самому уже никак не представлялось возможным — ватные ноги совсем его не держали.       «Чифую», — крепко сжав челюсть, выдавил из себя Мацуно.              «Такемичи», — легко откликнулся мальчишка. Его набухшие от кровоподтёков губы растянулись в кривой улыбке, он посмотрел на Чифую единственным голубым глазом, который мог держать открытым, и тихо произнёс: — «И спасибо тебе… Чифую».       В тот вечер они вместе отправились домой. Разговор поначалу не клеился: было неловко и как-то странно — заводить с кем-то незнакомым задушевную беседу, когда Мацуно обычно шипел на всех, как брошенный дикий кот. Почти всю дорогу Чифую держался от Такемичи на приличном расстоянии, балансировал на бордюре и только беспечно насвистывал себе что-то под нос, делая вид, что его вообще ничего не волнует, но потом мальчишка что-то спросил у него, Чифую неохотно, но всё же ему ответил — и тема уцепилась за тему, а слово пошло за слово, и Мацуно впервые за долгое время рассмеялся так искренне, как не смеялся уже давно. Он и не заметил, как они оказались у его подъезда, и настало время наконец-то прощаться с новым знакомым. Отчего-то стало немного тоскливо, но грусть тут же ушла, когда Такемичи, немного смеясь, сказал, что живёт в этом же подъезде. Так и выяснили, что они, оказывается, уже чуть больше года как соседи.       Прежде Чифую знал о Такемичи только со слухов: неудачник, некрепкий и худощавый мальчишка, который часто становился объектом насмешек. Родителей у Такемичи не было — была только бабушка, с которой они жили в старой однокомнатной квартире на этаж выше Чифую, друзей у него тоже не имелось, а те, что были, из-за нападок долго не задерживались, а потому защитить его фактически было некому. Не то чтобы ему вообще нужна была защита, он никогда о ней и не просил, вполне справляясь своими силами, но Чифую — глупый, глупый Чифую — возомнил себя не меньше, чем благородным рыцарем. Побои стали обыденностью, а Такемичи, уже в третий раз за неделю обрабатывающий синяки и ссадины на его руках, меж тем только недовольно бурчал себе что-то под нос: «Говорил же, не лезь. Иначе тебе вечно будет из-за меня доставаться». А Чифую шипел, когда ватный диск, смоченный перекисью, касался саднящей, разодранной кожи: «Тогда пусть достаётся».       Чифую никогда не искал себе лучшего друга — так просто случилось. Совместные походы в школу и обратно, завтраки и обеды в школе, когда они всё чаще начали подсаживаться друг к другу в столовой, чтобы обменяться свежими новостями, большая перемена между четвёртым и пятым уроком, когда они усаживались на подоконник прямо с ногами, совсем не волнуясь о замечаниях завуча, и слушали с одними наушниками песню, которую Чифую закачал на свой плеер. Вечерами они стали гулять во дворе, а по выходным ходили друг к другу в гости. Когда дома было особенно плохо, и родители снова начинали ругаться и говорить о разводе, Мацуно звонил ему по домашнему. Просто короткий звонок, когда в ответ на звонкое «привет» от Такемичи он только тяжело выдыхал в трубку. И Ханагаки всё понимал. Уже через две минуты они встречались в подъезде, усаживались на лестницу между восьмым и девятым, делили на двоих сухой ролтон и апельсиновый YUPI, а после Такемичи молча выслушивал всё, что скажет Чифую — от первого и до последнего слова. Временами он и вовсе ничего не говорил — просто укладывал голову ему на плечо и устало прикрывал глаза.       «Ты самое дорогое, что у меня есть», — однажды соскользнуло с губ.       Чифую даже не понял, что именно он сказал, и хотел уже было извиниться за произнесённую глупость, когда Такемичи только украдкой усмехнулся и молча прижался щекой к его лохматой макушке.       «И как это понимать?», — не открывая глаз, уточнил у него Мацуно.       Улыбка Такемичи стала только шире. Чифую не видел этого — только чувствовал, слышал — и сердце забилось в три раза чаще, когда тишину лестничной площадки вдруг нарушил приглушённый шёпот:       «Как хочешь, так и понимай».       С годами их дружба только крепчала, отношения становились ближе и теснее, а разговоры — всё откровеннее. В девятом их классы объединили, и они единогласно решили сесть за одну парту. Это было хорошее время, веселое и беззаботное, — то самое, когда все вокруг начали встречаться, влюбляться, ходить на свидания и вместе гулять. Обсуждать с Такемичи его первые отношения с Хинатой Тачибаной было по-своему забавно, потому что ещё более неуклюжего парня планета Земля, наверное, ещё не видала. Забавнее было только учить его целоваться, при этом не зная, как это делается, собирать на свидания, рвать цветы с чужих грядок и успокаивать беднягу после того, как Хината ушла от него к другому.       А потом настал десятый класс.       И Чифую как будто озарило.       Прошедшим летом они мало виделись из-за того, что Мацуно почти на всё лето отправили в деревню к бабушке, и они общались только по телефону, когда Чифую удавалось забраться на самое высокое дерево и словить хоть какую-то связь. Он безумно скучал — так, наверное, даже жутко по кому-то скучать, — но он скучал и отсчитывал дни до начала учёбы, чтобы наконец-то снова увидеться с Такемичи. Мальчик значительно вытянулся за это время, хотя и остался всё таким же худощавым, черты его лица стали более взрослыми, голубые глаза сияли уже немного иначе, но улыбка осталась той же — такой же по-детски зубастой.       Было странно замечать в нём что-то новое, хотя Чифую был уверен, что с учётом того, сколько лет они друг друга знали, это было совершенно невозможно. Но, может, это было и вовсе не что-то новое? Может, раньше Чифую просто не обращал на это внимания? Тогда, почему же обратил сейчас? Почему же только сейчас он заметил россыпь этих едва заметных веснушек на его носу и бледных щеках, почему же только сейчас увидел, что Такемичи бессмысленно дует губы, когда на чём-то сосредоточен, или смеётся так заливисто над очередной его глупой шуткой, что у Мацуно почему-то не выходит не смеяться ему в ответ. Или что его кудряшки наощупь такие же мягкие, как сладкая вата из парка развлечений, но если их попытаться расчесать, то где-то в мире непременно случится одна катастрофа.       На шестнадцатый день рождения ему подарили первый мопед, и вечерами они с Такемичи гоняли по городу под «Районы-кварталы», строя планы о том, как после выпускного вместе поедут в Питер и наделают множество забавных фотографий. Они были ужасными раздолбаями, и, конечно, никто из них даже не знал, куда собирается поступать, но одно они знали точно: учиться хотелось бы вместе.       Осознание пришло к Чифую не сразу — ой, далеко не сразу! — медленно, день за днём, он начинал понимать, что с ним происходит что-то странное. Это пугало, это не давало ему спокойно улечься поздней ночью, это злило его и часто не давало полноценно сосредоточиться на учёбе. В середине года их рассадили из-за постоянной болтовни, и единственным способом общения стали бумажные самолётики и молчаливые переглядки, которым Мацуно, вероятно, придавал куда больше значения, чем планировал изначально. Он не знал, в какой момент внимательный взгляд Ханагаки начал вынуждать его так идиотски краснеть и запинаться, как будто он напрочь позабыл алфавит, в какой момент стало нормальным прятаться от него за перевёрнутым учебником, когда уже Такемичи ловил на себе его пристальный взгляд и только ласково улыбался в ответ. Чифую не понимал, что случилось, но приятное тепло в его животе неустанно росло. Летали ли там бабочки или буйствовал настоящий ураган — он и представить себе не мог — но чем больше становилось это чувство, тем страшнее ему было находиться рядом с Такемичи.       Это начинало выходить из-под контроля.       Желание просто коснуться, отвести его неряшливые волосы ото лба, обнять крепче, дольше, чем было позволено, — это сводило Чифую с ума. Один раз он даже не выдержал и поцеловал Такемичи в щёку на прощание. А когда понял, что натворил, то быстро сбежал по лестнице на свой этаж и в такой же панике скрылся за дверью. Ещё полвечера были посвящены рефлексии по этому поводу: Чифую ругал и корил за себя, пытался представить реакцию Такемичи, на то, что он сделал, а ещё продумывал каждое слово своего будущего извинения.       Но на следующий день Ханагаки вёл себя, как и всегда, а когда настало время прощаться, он приподнялся на носочках и быстро и слегка неуклюже клюнул губами прямо в середину щеки. Сначала Чифую побелел, потом посинел, затем покраснел, а когда надумал открыть рот и хоть что-то сказать, Такемичи уже махал ему рукой, открывая дверь своей квартиры.       На самом деле Мацуно всё ещё думает, что это ему приснилось.       Он всегда был той ещё язвой, но с Такемичи всё было иначе. С Такемичи хотелось быть мягче, осторожнее, ласковее, что ли, хотелось оберегать его от целого мира, если придётся, а лучше забрать его вместе с собой далеко-далеко и больше никогда не отпускать.       Чифую начал вести себя глупо, и это становилось заметным для окружающих. Двусмысленные взгляды, которыми их с Такемичи награждали прохожие, делали всё отвратительным. Чифую знал, что выбрал худшее время и худшее место, чтобы влюбиться в соседского мальчишку, но он просто не мог ничего с собой поделать. Это были недели — нет, месяцы усиленной борьбы с самим с собой, — когда однажды он просто взглянул на собственное отражение в зеркале и понял, что сопротивление не принесёт ему никакого результата. Он такой, какой есть, и это никак не выжечь. Хотя он и пытался давить в себе эти чувства, пытался спрятать их где-то глубоко-глубоко внутри, чтобы забыть о них самому, и тогда они становились лишь вдвое сильнее. Как будто назло. И Такемичи не делал лучше: все его взгляды, улыбки, слова, нечаянные касания — они давали Чифую надежду, о которой он боялся даже просто размышлять.       И он не хотел оступиться.       Весь год был проведён в раздумьях и сомнениях. Чифую планировал своё признание так тщательно, как не планировал даже поступление, и наконец решился: это должно было случиться летом, их последним свободным летом перед выпускными экзаменами. Он твёрдо себе пообещал.       Этим летом…       Он точно расскажет обо всём Такемичи.       Но сказать куда проще, чем сделать: Чифую искал момент. Тёплыми летними днями они устраивали пикники на речке, что находилась недалеко за городом, куда они наперегонки гоняли на велосипедах. Мацуно ездил куда быстрее, да и велосипед у него был получше, но он всегда позволял Такемичи приходить к финишу первым. Просто потому, что он так счастливо улыбался, радуясь этой дурацкой победе, что Чифую проигрывал бы ему всю свою жизнь абсолютно во всем, только бы Такемичи снова и снова дарил ему эту очаровательную улыбку. Ту самую, с неглубокими ямочками на детских щеках и яркими веснушками, которые Чифую до смерти хотелось зацеловать.       Солнце любило Такемичи, но сильнее Такемичи любил только Чифую Мацуно.       Они часто вместе купались, дурачились и глупо шутили. Такемичи всё время брызгался и пытался его утопить, Мацуно кормил его ягодами, которые они украли с чужого огорода, и вместе они плели венки из соседских цветов. Закаты встречали на крыше, откуда их то и дело выгоняли назойливые взрослые, но даже это не мешало им снова и снова туда сбегать. Высота создавала чувство безопасности и бесконечной свободы, ветер проворно забирался под одежду, терялся в их волосах, и хотелось расправить руки, словно крылья, чтобы навсегда улететь ото всех.       Прощаться стало труднее, объятья стали ближе и как будто намного крепче, и Чифую молился, чтобы вечер никогда не заканчивался. Даже если они встретятся завтрашним утром точно на этом месте — просто пусть они так и стоят, прижавшись друг к другу почти вплотную, неловко шепчут друг другу какие-то глупые вещи и мечтают лишь об одном — лишь бы больше никогда не расставаться.       И вот этот день наконец-то настал.       Они лежали в траве недалеко от реки, в тени, скрытые ото всех ветвями раскидистой тихой ивы, и просто отдыхали от жары. Где-то шумела вода и слышались оживлённые голоса, негромко стрекотали в траве кузнечики и что-то щебетали устроившиеся где-то птицы.       Такемичи лежал с закрытыми глазами и как будто дремал, иногда бормоча себе что-то под нос, а Чифую наблюдал за ним только украдкой, будучи точно уверенным, что тот того не замечает. Ресницы его при этом слегка трепетали, подрагивали, иногда Такемичи облизывал губы и устало вздыхал, утомлённый жарой, а затем проводил рукою по лбу, чтобы утереть выступившие капли пота. Он казался таким красивым в лучах полуденного июньского солнца, что у Чифую попросту захватывало дух.       Он поднял глаза к небу — такому же ярко-синему и безоблачному, как и глаза любимого человека — и сердце заговорило за него.       — Нравишься, — произнёс он и так и застыл, не решаясь ни выдохнуть, ни вздохнуть, ни уж тем более снова взглянуть на лежащего рядом Такемичи. Слова сами соскользнули с губ, не спросив у него разрешения, и мысленно он уже избил себя во всех самых красочных подробностях.       Как бы он ни был готов, от страха быть отвергнутым всё равно никуда не деться.       — Хм? — сонно переспросил Такемичи, приоткрывая один глаз.       — Нравишься, — взволованно повторил Чифую. Голос его при этом дрожал и звучал куда тише обычного, и за прошедшие две секунды он успел уже трижды пожалеть о содеянном. Но слова его вырвались точно сами, наверняка уже уставшие таиться в пылающем юном сердце. Он только расписался в собственном бессилии. — Ты мне нравишься, Такемичи.       Ханагаки, кряхтя, неуклюже перевернулся на бок. Почти с минуту он ничего не говорил — просто молчал, внимательно его изучая, пока сам Мацуно перебирал в своей голове тринадцать различных вариантов побега. Лучше всего, конечно, было бы просто провалиться под землю — от стыда, вот прямо здесь и сейчас, — и тогда ему уж точно не придётся разбираться со всеми последствиями.       Он так задумался, что даже не сразу заметил, как по его щеке небрежно мазнули сорванной травинкой. Когда Чифую повернул голову и растерянно вскинул брови, Такемичи смотрел на него с яркой, довольной улыбкой.       Казалось, что-то задумал.       — Щекотно, — Чифую улыбнулся и мягко перехватил его запястье. — Прекрати, — движения Такемичи вызывали приятную дрожь, подобную маленьким электрическим разрядам, но, судя по всему, он явно не планировал это прекращать, и замешательство Мацуно только больше его забавляло. — Эй, Такемичи, я кому говорю?       — Тогда поцелуешь меня? — вдруг выдал он совершенно бесцеремонно, и Чифую почти поперхнулся воздухом, когда снова взглянул на него округлившимися зелёными глазами.       — А ты… Хочешь? — наверное, куда разумнее было бы спросить «что?» или «какого чёрта?», но Чифую выдал первое, что было у него на уме. Потому что вопрос был не в том, хотел ли Чифую поцеловать Такемичи (а ответ, очевидно, да), а в том, хотел ли того же сам Такемичи. Мацуно сказал это тихо-тихо, почти что шёпотом, боясь, что их кто-то услышит или боясь услышать ответ, и тогда Такемичи заулыбался в два раза шире.       Он приподнялся на локтях и немного придвинулся, чтобы наклониться поближе к Чифую и крайне неловко признаться:       — Я с девятого класса только о том и мечтаю, — щёки его слегка порозовели: не то от жары, не то от того, что не давало разумно мыслить и самому Чифую. Такемичи только кивнул, подстёгивая: — Так, поцелуешь или нет?       Чифую взглянул на него сквозь пряди крашеной чёлки, переваривая всю полученную информацию, и только ласково усмехнулся.       — Я подумаю над этим, — беспечно пропел он, закладывая руки за голову.       — Эй! — Такемичи ткнул его кулаком в бок, и Чифую инстинктивно съежился. Он говорил всем вокруг, что совсем не боится щекотки, но Такемичи знал его лучше всех и знал, что при случае мог использовать её, как секретное оружие, потому что Мацуно всегда был гиперчувствительным.       Он отбивался, как только мог, извивался и хохотал, пока наконец не перекатился и не прижал Такемичи к земле, угрожающе нависая сверху. Дыхание его всё ещё было тяжёлым, глаза — затуманенными, и он смотрел на раскрасневшееся довольное лицо Такемичи почти как на что-то нереальное. От одновременно нахлынувших эмоций у него кружилась голова.       — А я? — шёпотом спросил он. — Я тебе нравлюсь?       — А разве это не очевидно? — Такемичи расслабленно улыбнулся. Но Чифую так и продолжил смотреть на него, как будто всё ещё ожидая ответа, и тогда он просто выдохнул, согласно кивая: — Да, Чифую, ты мне очень, очень, очень сильно нравишься. Так что, пожалуйста, просто поцелу…       Такемичи не успел даже закончить своё предложение, когда Чифую прижался своими губами к его сухим и горячим губам. Тепло, прежде зародившееся в животе, теперь стремительно распространилось по телу, и в один миг вдруг стало так хорошо, что сердце едва не выпрыгнуло из груди.       Такемичи несмело обернул свои руки вокруг его шеи и прижал к себе ещё ближе. Мацуно немного отстранился, чтобы ещё раз взглянуть на предмет своего обожания, провести рукой по спутанным волосам Ханагаки и любовно убрать от его лица отросшие светлые пряди.       Казалось, им просто не хватит времени, чтобы полноценно насытиться друг другом.       Но меж тем они точно знали: у них двоих будет самое лучшее лето.