Что бы ты пожелал?

      — Представь, что всё, абсолютно всё возможно. Стоит только захотеть. Что бы ты пожелал?       Крэйг сидит на кровати, поджав под себя ноги, и задумчиво смотрит в открытое окно. На его лице, кажется, нет ни одной особо яркой эмоции, темные брови расслабленны, а губы чуть приоткрыты. Не так уж много вещей оказываются достойны того, чтобы он о них беспокоился, и одна из них — это Твик, который сидит тут же, рядом с ним.       Светлые брови Твика ползут вверх, он не понял вопроса, и это вызвало у него слабую панику. В бледных, немного подрагивающих руках блондина чашка ароматного напитка, от которого ему так сложно отказаться. Горячий кофе клубится паром, забавными витиеватыми завитушками увлекаемым порывами холодного воздуха с улицы.       Крэйгу не нравится запах кофе, но ему нравится Твик. Крэйгу так же трудно отказаться от Твика, как тому от кофе.       — Я не знаю, — вздыхает, наконец, блондин, ему кажется, что этим он расстраивает своего парня, и от этого тот непременно станет меньше его любить. Это заставляет его непроизвольно моргнуть одним глазом, но от тут же зажмуривается, чтобы не показать Крэйгу, что волнуется.       Твику всегда неприятно, когда Крэйг видит его припадки. Твик старается быть более спокойным, чтобы не видеть ответного беспокойства в глазах Крэйга.       Такер тянется к зажмурившемуся Твику и скользит ладонью по его плечу, заваливается вбок, после чего перекатывается, очутившись головой на худых подрагивающих коленях. С этого ракурса Крэйг видит Твика другим, но даже так он кажется ему совершенно прекрасным. Белобрысое недоразумение, блондинистый вибрирующий мальчик, над которым не смеялся пожалуй только последний лузер… Мальчик, которому единственному удалось пробиться через неприступные льды похуизма к сердцу меланхоличного, немного озлобленного на мир Крэйга Такера.       Тонкие пальцы подрагивают, когда Твик пытается поставить чашку на пол и не облить своего парня кипятком.       Крэйг думает, что пусть бы Твик его и облил, это было бы самой милой травмой в его жизни. Он надеется, что тогда Твик заботился бы о нем, промыл бы место ожога водой, а потом помазал бы специальным кремом. Крэйг прикрывает глаза, потому что представляет, как тонкие подрагивающие пальцы Твика касаются его, переполненные трепетной заботой, и не замечает, что Твик наклоняется к нему, чтобы поцеловать. Собственно, поцелуем это трудно назвать, потому что Твик просто судорожно касается своими горячими, но сухими и пахнущими кофе губами лба Крэйга и тут же одергивается, судорожно вздохнув. Но Крэйг млеет и замирает даже от этой секундной ласки, он старается растянуть эту секунду до бесконечности, размазав вспышку щекочущего тепла, что растекается внутри него, по своему совсем не такому уж и жестокому сердцу.       И когда Крэйг всё же приоткрывает один глаз, увязнув в сладкой тягучей истоме, Твик всё ещё выжидающе смотрит на него. Такер готов поклясться, что замечает, как сердце Твика пропускает удар, настолько он чувствует его волнение.       — Детка… Крэйг инстинктивно старается успокоить обладателя этих жестких худых коленок, на которых он лежит, и этих ошалелых небесно-голубых глаз, в которые он сейчас смотрит и изо всех сил старается не утонуть. Он тянется рукой к бледной трогательно округлой щеке, и Твик охотно прижимается щекой к его ладони, подается всем своим естеством навстречу ласке, сконцентрированной в грубой теплой ладони Такера.       Тепло перетекает из одного мальчика в другого и обратно. Бесконечно долгое мгновение, в котором Крэйг успевает потеряться и с трудом найти дорогу обратно, чтобы собраться с силами и оторваться от коленок Твика, с сожалением покинуть их уютный покой и снова принять сидячее положение.       Из открытого окна врываются в комнату порывы снежного кусачего ветра, а серьезное золото глаз Такера увлекает мечущихся бесенят в голубых глазищах Твика. Для них двоих больше нет всего этого огромного, зачастую недружелюбного или просто непонятного мира, нет этого ветра, нет холода, нет мелких жестких снежинок, небесным белоснежным песком обсыпающих несчастный безумный городок, жители которого заставили их двоих играть в любовь.       Твик неуклюже дергается и задевает босой ногой стоящую на полу чашку, когда лицо Такера оказывается неожиданно слишком близко. Кофе удушающей ароматной лужицей растекается по полу, когда гладкие теплые губы Крэйга касаются плотно сжатых губ Твика, и тот вздрагивает, поддаваясь магии Такера, принимая правила его игры.       Это же просто очередной раунд, не так ли?       Пальцы Твика впиваются в плечи Крэйга, слепо мнут ноющие мышцы, причиняя такую приятную, такую желанную боль, и Крэйг уже более смело наседает на нервно подрагивающего блондина, послушно опускающегося спиной на кровать под ним. Они сплетаются в один тугой комок, затягиваются в узел человеческих, уязвимых в своей страстности тел, пытаясь утопить себя и друг друга в неловком неумелом поцелуе.       Таком же горячем, как поспешный глоток обжигающего кофе. Таком же выбивающем дух, как глоток ледяного ветра, выскребающего последнее тепло из маленькой комнаты.       Но сейчас для них двоих нет ни этого мира, ни этого ветра, ни разлитого на полу кофе. Нет ни вчера, ни завтра. Нет ни «если бы», ни «когда».       Хрупкое тело Твика, прячущее в себе неуправляемого в своем отчаянии демона, перестает подрагивать в объятьях не знающего отпора и неловкости Крэйга. Он больше не тонет, но летит. Его голова кружится, а сердце бьется даже быстрее, чем от двойной, да что там, тройной дозы кофеина. Крэйг растекается по жилам Твика, наполняя его собой, внушая уверенность, что останется там и завтра, и через тысячу лет.       Они расходятся, обреченные тосковать друг по другу даже те несколько секунд, что нужны им, чтобы набрать воздуха в легкие. И за те мгновения, что Крэйг тратит на любование раскрасневшимся Твиком, пылающим первобытным желанием быть любимым, Твик успевает ранить его на всю жизнь — он выжигает свой образ в потерявшем свою броню сердце Такера, навсегда забрав с собою его часть.       И если раньше, при виде прехорошенького, даже несмотря на следы недосыпа и периодически настигающий его нервный тик, лица Твика, Крэйгу хотелось скорее просто хорошенько подрочить и непременно спустить на эти подрагивающие длинные ресницы, чуть розоватые искусанные губы, молочную кожу, светящуюся тонким узором проступающих капилляров, на эти вспыхнувшие непорочным изумлением голубые с солнечными крапинками глаза; то теперь, когда любовь, коварная в своей непредсказуемости и бескомпромиссности, отхватила огромный кусок его души, чтобы со всей торжественностью, что свойственно таким нелепым моментам, вручить его Твику, Крэйгу хотелось бы следовать за Твиком куда угодно, ничего не требуя взамен. Ему хочется излиться на Твика, но уже не просто семенем, как он непременно сегодня же сделает, но и всем своим естеством, всей своей душой, которая неожиданно оказалась больше и чувствительнее, чем он сам думал.       Их губы трепетно соприкасаются и болезненно отрываются друг от друга, расходятся миры, останавливает свой бесконечный поток время.       Крэйг смотрит на раскрасневшегося Твика, надеясь навсегда запомнить этот момент, как и множество других их общих моментов, и тех, что уже были, и тех, которым только ещё предстоит произойти. Светлые ресницы Твика трепещут, не в силах сдержать небесный свет его огромных немного безумных глаз.       — А что бы ты пожелал, если бы всё было возможно? — расцелованные губы Твика алеют, как рдеющий бутон одичавшей розы.       — Никогда с тобой не расставаться, — не задумываясь выдыхает Такер, чувствуя, как слабый электрический разряд разгоняется по его жилам и теряется где-то в груди.       Он опускается на расслабленного Твика, неосознанно стараясь защитить его от холода, кусающегося через открытое окно, от этого города, угрожающего пожрать безумием любого, и от всего этого мира, которого им двоим теперь так мало.       И пусть Твику никогда не нужна была защита, потому что по натуре своей он сам всегда был бойцом, он позволяет Крэйгу защитить себя. Он обвивает его руками и ногами и крепко прижимает к себе, потому что больше никому не даст его у себя отнять. Он широким жестом позволяет себя любить, с готовностью открываясь навстречу, потому что сам наполнен ответной любовью не меньше.       Любовь это яд, что скапливается в человеке и отравляет своего носителя, но она же может стать божественной амброзией, если испить её из другого и дать ему напиться из себя.