Лунные Сонеты

Как путник, затаённый у костра, Как бабочка ждал на проспекте рижском Судьбою вылитый бокал вина Испорченный я в революции парижской Кричал я, горло надрывая, “Либертэ”, Не зная, что вся родина в огне, И в колеснице кровавые кости Звали меня упоительно в гости; Я не Пушкин, не Блок и не Фет, Знаю я так немного о мире И друзьями немногие были Тех людей кто по праву поэт. Жизнь угрюма в гранёном стакане Плёнкой тонкой стелится в ванне. Отражается флаг еле видный В павильонах забытых Кремля. И наверное им просто завидно: Они не были на луне — там был я. Всё случилось как в плохом фильме: Я был в баре, мне стол там накрыли, Я заказал два стакана всего, Мне наверное сильно свезло, Что меня за углом полной слёз Жизни тёмной, тяжёлой, как камень, Сбивающей с ног своими ветрами, Вдруг не настиг цирроз. Красочных прилагательных суть Смогла от меня ускользнуть. Выплыв в смердящий молчаньем проспект, Захотелось смолить беломор. Тут прям из тёмных бычков сигарет Начал бить ярко-голубой свет. “Слыш ты, помоги, вылезти не могу, Я три года лежал в треклятом гробу, Пока вдруг не пророс из асфальта” — Проскрипел кто-то пропитым альтом. Я движением достаточно грубым За мизинец его начал тащить, И он сразу просил закурить, Как только вылезли губы. Я был пустой, вокруг никого, он упал тогда на колени. Поднял руки вверх, где была луна, отражающая наши тени. Он говорил: “Моя госпожа, Смилуйся, прошу я, над нами, Пошли для простых горожан Всё, что наши души желают”. Я смотрел на него, почему-то дрожал, Пока спутник мой руки вместе держал. А Луна, бешено кружась по орбите, Дарила подарки, как добрый властитель. Я восклицал: “Неужели так можно? Посвяти меня, друг, просвяти”. “Нехай, позволю в ворота зайти” — Отвечал друг, пряча всё понадёжней. Он повёл за собой, и пришли мы к реке, И на плёнке Луна в темноте. “Просто верь, и за мной” — мне сказал рулевой, Прыгнул в воду и в миг испарился. Я забыл вдруг про всё, ведь мне не впервой В грязную воду с головой опуститься. “Оказавшись в каменистом раю, Я снова живой, я снова пою О трезвости весёлые песни, Чтобы с луной оставаться вместе. Это первая заповедь”, — молвил мой друг, — “Не забывай её впредь никогда. Если случиться с тобою беда, Ты громче моли и отступит недуг”. Я запомнил слова эти ясно, впервые в жизни не лгу — Если случиться опасность — знаю я, к чему прибегу. Мы прошли через странный портал,  Предо мною бескрайний космос.  Раньше только на вертолётах летал, Когда поднимал выше нос свой. Из яркого кварца возведён тут дворец, Поделенный ровно на девять колец, Подпоясанных снизу доверху, И силуэт смотрел сверху. Он был как маяк, освещая вокруг Всё, что видеть нам было надо. Шаг за свет им давалась преграда, А за ней очень страшный недуг. “Чо ты встал тут, бобёр, давай поскорей поспеши — Не каждому даётся возможность добраться тут до вершин. Путь опасный, проверка на веру, Тебе надо всё заучить. Попробуй быть побыстрее, И не надо тут мельтешить. Знаю я, что хочешь ты сильно Посыпать талантом обильно Всё, что ты называешь “стихи”. Их читать пока можно глухим. Но не дрейфь, сейчас первый круг — Тут учат играть на гитаре, и, друг, На четырёх аккордах все застревают. Поэтому отправимся в путь, их “Я солдат” нас не достанет”. Ужасное место, погибшие души, Мне жалко их пальцы, мне жалко их уши. Лестница двигалась вверх, “Слушай следующий наш завет: Пусть яркая слава и крупный успех Спутник притянет на много лет”. Я услышал громкое ржание И шум сетки телевещания. “Я советую тут осторожно” — Мой друг мне казался тревожным. Мы поднялись к второму кольцу, Вокруг кони и все заливаются, Земля под ними дрожит, извивается. На экране картинки, не могу словить суть. “Ты это брось, веди себя тихо, а не то их напугаем Это русских комедий творцы, потому скорее тикаем”. Убежали от них очень быстро, они нас пытались догнать, Но один из них поскользнулся и очень громко упал. Я хотел было к ним вернуться, помочь несчастному встать, Но он с лицом безумца, подхватив остальных, заржал. Издалека мне не было видно, но сейчас я всерьёз распознал: Третье кольцо было чёрным, погружённым в зловонный кал. Там было несколько комнат, на каждого свой человек. “Они трудятся тут разъяренно, пытаясь понять свой век. Тут модернисты, тут постмодернисты, тут тоже какой-то пост”, Я видел натянуто умные лица, творящих, наверно, людей, Но запах работ говорил о них больше, чем пара избитых идей. “Не критикуй. Ты не понял, дурак” — донеслось из измазанных уст. Вдруг громко завыла сирена, я посмотрел с башни вниз — С гитарами с первого круга человек десять неслись. Они убегали и громко кричали отставшим от них: “Я узнал аккорд новый —, ребята, нас ждёт новая жизнь”. Барьер отходил от башни, где-то на метра три, И как только они зашли за него, он их сразу же испепелил. “Забей ты, они дураки. Просто их вера слаба. Помни: всё новое может давать лишь Луна. Это ещё одна заповедь, храни её и береги, Если хочешь ослушаться, вперёд, за ними беги”. Я сглотнул комок в своём горле, но я знал, что вера в Луну Мне подарит такие возможности, о каких я только мечтал: Смогу писать я стихи, каких никогда свет не знал. И без неё — один я и две строчки точно связать не смогу.  К нам близился четвёртый этаж, эта башня искусством смердит, Я вдыхал эти новые знания, как будто вдыхал эфир. “Ну вот мы и тут, не дрейфь, позади четыре кольца, Считай пол пути мы прошли, заповеди помнишь все?” Я всё помнил, повторял про себя, от начала и до конца. На пятом были очень странные лица, и шкуры висели везде. Я увидел аукцион, где продавали людей за бесценок. Рядом вывеска “Душа — 100 рублей, а шкура твоя бесценна”. “Это кольцо для великих артистов, удостоенных славы эстрады. Они наша гордость, у них всегда чисто, и им везде всегда рады. На вывеску эту лучше ты не смотри, у них скоро пойдут ритуалы: Они зажгут голубые огни и будут плясать вокруг них. Однажды это длилось у них целый год, пока последних не стих, А потом они станут делить сцену, как  феодалы. В порыве безумном забудут про всё, плесневеллые вспомнят баллады. Они наша гордость, они - лучшие звёзды эстрады”. Я, лунный путь пройдя наполовину, сознание на годы потерял. Отрывками я помнил путь свой длинный, и что мне друг на ухо напевал. Там были сказки о прекрасных дамах, и о станке, что нашу судьбу прял; Что девы есть Луна, а станок — нашу веру в Луну отражал. Где есть вера — там новая нитка кроет яркий золотой гобелен, А я думал всё больше и чаще, что вера похожа на плен, И не каждый и вправду талант, и тут не причём божественный поцелуй: Если хочешь ты лучше писать — в стол пачку творений засунь. Но в полудрёме я слышал друга сладкие речи И как наверху пели сирены и звали меня. Я тянулся к ним слабой рукою, подо мной проползла змея, Прошипела, брызгая ядом, “За труд ни к кому не сядешь на плечи. Но за веру и сказки, коль искусный лжец, Достойный себе обеспечишь конец”. Я встрепенулся. Поэзии мёд мне кто-то подливал в ухо. Мой друг, спокоен и твёрд, посоветовал быть поспокойней. “Ты наверху, я тебя дотащил, ну браток, теперь сюда слухай: Скандируй все заповеди, что я говорил, а иначе ты точно покойник”. Он усмехнулся, а я лежал, поимый отравой сладкой. Змея оказалась — гриф карандаша, а башня ещё более яркой. Вокруг раскрывались цветы, и пейзаж превращался в Альпийские горы; Музыка с первого этажа слагалась в лоснящую повесть. Ко мне сладким голосом сверху обратился греческий Бог: “Теперь ты в святая святых, ты готов рассказать, что усвоил? Тут ты станешь другом моим, и тебя, обещаю, запомнят”. Он не назвал имени своего, но был очень на античных похож. Я декламировал ему правила все, он смотрел и мне улыбался Когда я закончил, он протянул мне листок, где я вмиг расписался. Потом прошли недели, месяцы, года, я рядом с богом греческим творил, И лился в ухо мне всегда какой то мёд, что запрещали пить. Мне запретили отходить от трона, сказали, чтобы о своём я не писал, И листик с темами “угодными Луне” в произведении одном весь исчерпал. И недоволен был мой повелитель, он приказал меня изгнать, Ведь на бумажке мелким шрифтом было написано “не соединять”, А я ослушался, мне было очень стыдно, мне перестали мёд тот сладкий лить, Вдруг стало лучше видно, глаза прозрели, исчезли все цвета, И речи в вакууме слышно не было, и космос был красивей, чем Луна, А башня сыпалась с верхов до оснований, и не умела ровно устоять. Мой здравый ум окреп, и теперь точно решил я с Шаушенко убежать. А греческий бог был не бог: обрюзгший старик, и полнятся жиром его бока. Мой путь назад был быстр: оторвавшись от гончих псов искусства, Я прыгнул в тот портал, где в мире нашем испарился. Одинокий, обследовал каждый кабак, И без мёда, я был не поэт. Пока какой-то обычный бард Нелицеприятный сказал свой сонет: “Недостаточно просто поверить, Надо знать, что тебе петь и лелеять. Я родился не великим сложителем текстов И закладывателем сложных контекстов. Просто работай”. “Работать и всё? Как же муза и проведение?” “Божественный свет — это лишь приведенье, Творчество — труд, остальное — враньё”. Значит, рассказы лгут, а мир всё такой же жестокий, Значит, в книги своей я эпиграфом напишу эти строки: Я надеялся стать астронавтом И на луну поскорей улететь; Спасибо, что на мне треники, А Луна — всего лишь рябь на воде.