29

— Посмотри, что ты сделал со своим телом? — отцовская рука больно сжималась на тонком запястье щуплого мальчишки. Кости тёрлись друг о друга, доставляя адскую боль — извиняйся перед Господом. Беззвучные слёзы отчаявшегося парня капали вниз. Их было не так много, он уже давно научился их сдерживать. Даже в такие моменты как сейчас, когда в унизительной позе, стоя на коленях перед иконами и опустив взгляд в пол, его руку вывернули за спину, а волосы с силой оттянули назад. Тихое шипение сорвалось с сухих губ. — Я… — к горлу подкатил ком, который мгновенно сглотнули — я извиняюсь… — За что ты извиняешься? Казалось, если взглядом можно прожечь дыру, то юноша бы отхватил пару пощечин за полы в доме. — За своё поведение!!! Прямо сейчас родители отчитывали его за то, что он проколол уши. Но не просто их проколол, он решился на шаг, из-за которого мог буквально лишиться крова и нескольких килограммов от и без того неощущаемой массы тела. Он сделал тоннели. Родители его — люди непростые. Верующие до мозга костей и самобичеванцы ко всему прочему. От этого адского сочетания кровь застывает в жилах, дыхание учащается, а брови сильнее смыкаются у переносицы. А у Стефана лишь идёт кровь из разбитого носа, пока он, с большим синяком на запястье, прихрамывая заходит в свою комнату. Он был трудным ребёнком по мнению его семьи. В свои 16 лет при таких жестоких наказаниях не побоялся сделать модификацию во внешности и перечить родителям. Знаете эксперимент с собакой? Если при резком движении она вздрогнет, то её били. Стефан вздрагивал, когда отец вставал. На двери в комнату даже невозможно было поставить замок, ведь его выломают. Остаётся лишь сесть на кровать и продолжать мечтать перед сном о нормальной семье. У них в семье нельзя было лечить синяки и раны после побоев, потому что это наказание. Про татуировки отец говорил, что вырежет с кожи, а пирсинг плоскогубцами вырвет. Поэтому Стефан и сделал тоннели, так и красиво, и заживать будет меньше, и не денется никуда. Достаточно практично при текущих обстоятельствах. Но с момента совершения такого отчаянного поступка ни прошло и недели. Родители всегда заставляли коротко стричься. В один из дней, когда парень пришёл со школы, он застал в коридоре отца. Хотя был уверен, что тот сегодня допоздна. Этот человек заметил черные точки на ушах сына, вот и началась вся эта каша.

***

По правде, таких ситуаций на памяти уже не столь юного героя гораздо больше, даже не сосчитать — точно пропустишь хотя бы одну. И так расстраивал факт, что они начали всплывать перед глазами именно сейчас. В сегодняшние 29 лет хотелось забыться. И ему раньше всегда казалось, что именно это число подарит то забвение, которого он жаждет всю жизнь. Будто это какое-то волшебное число. Что ж, хотелось бы себя расстроить, он ошибался. Стефан сидит на крыше одной из пятиэтажек. В Маяках таких домов не так много, в прогрессивном городе прогрессивные дома, вместо этого старья давно построили крутые многоэтажки. Но возле его нынешнего дома одна такая осталась. Любимая. Хотелось бы отметить, что ее крыша самая удобная. Звучит абсолютно бредово. «Надо записать». И он записывает. Открывает рядом лежащий ежедневник и записывает, где и в каком районе находится это здание, чтобы в следующий раз не заблудиться. Ничто не радует в день рождения, как звонок от матери. И любой нормальный человек, взглянув бы на экран, улыбнулся, прижимая трубку к уху, чтобы услышать приятные слова от столь родного человека. Но почему-то Стефан не рад. Уголки его губ, будучи секунду назад приподнятыми, опускаются, а брови поднимаются. С ним не общалась вся его семья около 9 лет, что теперь им нужно? — Да? — вопрос, не придающий настроению эмоциональной окраски. Около минуты в трубке была тишина. Никто не решался произнести следующие слова. Но дело все же пошло за матерью. — Буду кратка, у меня к тебе 2 послания: отец просил передать, что мечтает о твоей смерти где-нибудь в канаве — очень ранящие и жестокие слова от собственных родителей. Но Стефан не выглядит грустным. Губы вновь растягиваются в беззаботной улыбке. — О, а он ничуть не изменился. Можешь передать в ответ, что я недавно набил себе татуировку «dad» на предплечье в том месте, где он сломал мне руку в 14 — усмешка. В ответ лишь продолжение монолога, будто сказанных только что слов и не было. — Упоминание о тебе запрещено в нашей семье, оторвись от нас и не числись моим сыном, ты ребенок Сатаны. В нашем роду твоим именем запрещено называть детей. И у твоего брата родился сын, его назвали Корнелиусом. — Надеюсь, парень будет барабанщиком. Ну зачем же, матушка, Вы мне это рассказываете? Я же не ваша семья. — В добрый путь. В 29 лет воспоминания не ушли. Но зато они пополнились новыми: свежими и кровоточащими. Конец связи.