break my broken heart.

Рагнвиндр-младший и Альберих не ладят так давно, что, кажется, искренне наслаждающимися обществом друг друга их помнит только Джинн. Даже прибывшему чёрт знает откуда Итэру понадобилось увидеть их вместе ровно один раз, чтобы тоже почувствовать обоюдную неприязнь между парнями, и это явно сигнализировало о том, насколько ситуация накалена. Юношам шло на пользу контактировать по минимуму — так считает Дилюк, и нехотя это признаёт даже Кэйа, хоть и не упускает никогда возможности стереть безразличие с лица названного братца хотя бы раздражением. После смерти отца на большее красноволосый никогда не щедрился. Тот роковой день раскинул их по совершенно противоположным сторонам баррикад и отобрал у синеволосого не только родителя, коим Крепус очень старался быть и для неродного сына, но и любимого человека, коим Дилюк на самом деле и был для него. Наверно, братьями им не было суждено стать с самого начала. Уж слишком много интереса мальчишки вызывали друг у друга, и чем старше они оба становились, тем более явно проявлялся характер заинтересованности. Переходный возраст и не дающее покоя любопытство сделали своё дело, и парни начали засыпать друг с другом уж точно не из-за того, что за окном зверствовала гроза и им было страшно, как они рассказывали отцу. Кэйа никогда не знал, что чувствует Дилюк, даже в те светлые времена, когда этот человек с куском угля вместо сердца умел и с радостью проявлял эмоции. То ли всё момента подходящего не было для откровенных разговоров, то ли голубоглазому просто было страшно услышать, что Люк его чувств не разделяет и ему всего лишь нравится приятно проводить с ним время. Все попытки дистанцироваться с треском проваливались, а нежные чувства беспощадно крепли изо дня в день. Синеволосый до сих пор трепетно хранит воспоминание, когда осознал всю глубину своих чувств. Был один из последних дней душистого мая и погода на улице стояла такая, что сидеть на винокурне не хотелось совершенно. Они лежали на клетчатом пледе под раскидистым клёном и Кэйа увлечённо рассказывал о том, как на прошедшей тренировке почти выбил меч из рук Крепуса. Люк лишь с улыбкой слушал, иногда хихикая, и плёл венок из полевых цветов. И Кэйа уж никак не думал, что цветочное украшение предназначалось ему, но красноволосый поцеловал его в лоб и осторожно опустил венок на голову Альбериха. В тот момент парень чуть не задохнулся от внезапно пронёсшихся в голове и почти сорвавшихся с губ трёх заветных слов. Даже сейчас, когда молодой человек вспоминает этот момент время от времени, сталкиваясь с Рагнвиндром, у него на пару секунд перехватывает дыхание и совсем немножко щиплет глаза. Был ли у него вообще шанс не полюбить Дилюка? Вот, какой вопрос с тех пор он время от времени задаёт себе. Кэйе не суждено было узнать, каким наказанием оказалось вырезать его из своей жизни для самого Дилюка. Да и сам Люк этого не знал, пока не сделал. Сначала, конечно, всё казалось правильным — он винил Ордо Фавониус в смерти отца, значит, винил и братца. Но годы шли, на смену максимализму начало приходить рациональное мышление, и винить во всём Кэйю уже перестало казаться справедливым. Однако, по мнению красноглазого, было уже слишком поздно пытаться спасти их почти разрушенную связь, насколько бы неприятно ни было и дальше разыгрывать неприязнь и наплевательское отношение. Если бы Кэйа знал, сколько раз Дилюк ходил за ним незамеченным хвостом на особенно опасные миссии, его челюсть от удивления отвалилась бы и покатилась по полу. Но он не знает, и так Рагнвиндру спокойнее. Ему не нужно, чтобы Альберих знал правду, ему просто нужно, чтобы тот был жив и здоров, а это легко выполнимые задачи. Любил ли Люк этого временами невыносимого мерзавца? Любил, конечно, и, в чём боязно сознаваться даже самому себе, продолжает любить. Это светлое, необъятное чувство по отношению к синеволосому смогло пробиться даже сквозь пелену напускной неприязни и пренебрежения на грани с ненавистью. То, что парни враждуют, удивило, кажется, одного только Венти. Всякий раз, лицезрея их стычки, пока они пытались спасти любимца Анемо Архонта, Двалина, он переводил нечитаемый взгляд с одного на другого, чуть улыбаясь. Кэйа обращал на это внимание и с ужасом думал, что же может быть известно Барбатосу, что не дано узреть и понять другим. Но захватывающее приключение заканчивается, и путешественнику приходит час направиться в роскошный город контрактов — Ли Юэ, оставив позади Мондштадт. С отбытием Итэра у юношей становится вновь преступно мало поводов хотя бы здороваться. Раньше Альберих частенько заходил в «Долю ангелов» выпить и расслабиться после патруля, теперь же у того было слишком много забот по восстановлению города и решению проблем, которые повлекло за собой его и Джинн отсутствие. Венти почти обидно, когда он заходит в таверну и ловит на себе разочарованный взгляд стоящего за барной стойкой Рагнвиндра. Значит, ждали тут вовсе не его как почётного гостя. — Нальёте мне вина, мастер Дилюк? У меня даже деньги с собой, — брюнет усаживается на барный стул и строит милую рожицу, надеясь так задобрить хозяина таверны. — Нет и точка, — отрезает красноволосый, протирая стакан. — Я могу тебе даже спеть, — Венти не унимается, пытаясь состроить самую жалобную моську во всём Тейвате. — Можешь, но это не сделает тебя старше, — в голосе Дилюка Архонту чудится даже усмешка, что уже неплохо. Дело идёт к закрытию, потому никого, кроме них в помещении нет, и парнишка решается подвести к тому разговору, ради которого сюда пришёл. — Ну, может, ты хотел бы выпить с кем-то по бокальчику и поговорить по душам? Такой поворот событий красноглазого явно приводит в замешательство. Он отставляет стакан в сторону и опирается локтями на стойку, укладывая на сцепленные в замок ладони сверху голову. — С чего ты это взял? — по тону молодого человека Венти делает вывод, что одно неверно подобранное слово — и его выставят отсюда. — Ты будто ждал кого-то другого и расстроился, когда увидел меня, — темноволосый произносит это так осторожно, словно засовывает голову в пасть льва. — Тебя это не касается, — Дилюк грубый и отстраненный, как обычно, но Венти был готов к такому ответу. — Касается, как и судьба любого другого жителя Мондштадта. Не забывай, я ваш Архонт. Я знаю и вижу больше, чем тебе хотелось бы. Резко ребяческое настроение Барбатоса сменяется на серьёзное и уверенное спокойствие, что даже немного располагает Рагнвиндра, и он решает по меньшей мере не выгонять гостя. — И что ты хочешь от меня услышать? Откровения? Этого не будет, не надейся даже, — Дилюк качает головой и выпрямляется, подхватывая отставленный стакан, чтобы налить себе в него виноградного сока. Будучи человеком всё-таки вежливым, он берёт бокал и наполняет его для брюнета, хоть и предпочитает всё ещё относиться к его пребыванию тут с недовольством. Венти благодарно улыбается, принимая бокал, и пригубив немного, с улыбкой отмечает, что хозяин таверны сжалился над ним и налил вина. — Не со мной откровенничать нужно, а с ним, — в словах темноволосого намёк настолько жирный, что лучше бы он назвал конкретное имя — и то не так резануло бы по слуху. — Ему мне сказать тоже нечего, — красноглазый крутит стакан в руке, силясь скрыть усиливающееся раздражение хоть мелкой моторикой. — Думай так дальше и потеряешь его окончательно, — Венти одним большим глотком допивает вино и спрыгивает со стула. На прощание они не перекидываются даже словом, и Дилюк остаётся один со своими мыслями в звенящей одиночеством и затравленным страхом тишине таверны.

***

Кэйа мудрый воин и недаром уже несколько лет занимает честно заслуженное место капитана кавалерии Ордо Фавониус, но даже он иногда оступается и не рассчитывает в должной мере свои силы. Он не хотел подвергать своих парней, изнуренных сегодняшними сражениями со словно осатанелыми после поражения Бездны монстрами, новому риску, потому, получив наводку на местонахождение одного из сильно напакостивших им в последнее время зачинщика беспорядков, ринулся один. Но имей синеволосый хотя бы половину того ума, что, как он считал, у него был, он бы предугадал засаду. Честно говоря, накануне вылазки его таки посетила разумная мысль позвать с собой Дилюка. Какие бы отношения между ними не были, но братец всегда был рад задать злодеям хорошую трёпку. Однако, дела обстояли так, что они не общались уже с добрый месяц, и вот так нахально лезть с просьбами о помощи к человеку, который поставил крест и на нём, и на рыцарстве в целом, Альбериху не позволила гордость. Но на всякий случай он всё же послал одного из своих шпионов с запиской, предназначенной только для глаз красноволосого магната, где коротко изложил суть операции, которую хочет провернуть, и координаты. Эта записка попадает в руки Дилюка, стоит ему ступить на порог винокурни. Посланный шпион лишь говорит, что записка от мистера Кэйи, и поспешно ретируется, сопровождаемый недовольным и настороженным взглядом Рагнвиндра. Конверт он разворачивает уже в своём кабинете, разрезая его почтовым ножом. Парень ожидает увидеть что угодно, но уж точно не предложение о сотрудничестве, причём конкретно с голубоглазым, а не всем рыцарским составом. Плюхаясь в кресло, он перечитывает содержание ещё раз, всё пытаясь найти подвох. Никогда прежде «брат» ничего подобного не выкидывал, от чего предположения всего два: или Люка держат за дурака и пытаются впутать во что-то, в чём он с другой подачей точно отказался бы участвовать, или это дело лично самого Альбериха. Так или иначе, после недолгих размышлений юноша решает не терять времени и отправиться в назначенное место. Если уж он окажется прав в первом варианте, Кэйя просто получит по своей очаровательной морде и сможет забыть дорогу в «Долю ангелов» до конца дней своих. Кэйа, истощённый долгим боем, после очередной и, к сожалению, удачной атаки Гидро мага Бездны, заключившей его в водный пузырь, падает на землю, пытаясь отдышаться. Перед глазами плывут разноцветные круги, а собственные шансы выйти из столкновения пусть и калекой, но хоть живым, близятся к процентам десяти. Неожиданно за своей спиной синеволосый слышит громкие шаги, но сил повернуться на звук в себе не находит. — Кретин! — только и успевает различить Альберих, прежде чем над ним пролетает до боли знакомый огненный феникс. Дилюк с обидчиками своего то ли ближнего, то ли заклятого врага, не церемонится — вырезает пылающим мечом всех, кто не успевает сбежать, и, кажется, впервые делает это с настоящим, мстительным наслаждением, а не из чувства долга. За каждую царапину на Кэйе хочется ответить поломанными костями и оторванными конечностями. Когда красноглазый заканчивает, он возвращается к пострадавшему, садясь на одно колено над ним, а второй полусогнутой ногой упираясь рядом с его головой. — Ты думал вообще о рисках или не имеешь такой привычки?! — за ядом в словах Люк прячет беспокойство, осматривая Кэйю. — Да брось, зато вышло весело, — Альберих, хоть и притворно, но улыбается во все тридцать два, от чего окровавленные, пересохшие губы трескаются ещё сильнее. Рагнвиндр от этого вспыхивает яростью с новой силой, только теперь в отношении самого голубоглазого, и в порыве хватает его за лацканы знаменитой куртки с меховым воротом. — Ты чуть не погиб, Кэйа, — едва ли не шипит на него Люк, угрожающе наклоняясь к лицу капитана. Тот только лыбится шире и уже собирается выдать нечто гениальное в своём стиле в ответ, но заходится диким кашлем и, к ужасу красноволосого, теряет сознание.

***

Когда Дилюк связывался с Джинн с просьбой немедленно прислать кого-нибудь из целителей, он уж никак не мог подумать, что Барбара лично вызовется прийти на помощь, и при других обстоятельствах ему было бы даже неловко, что много трудящейся пастору пришлось в столь поздний час мчаться сюда, но сейчас, вышагивая туда-сюда по кабинету от напряжения и волнения, он себе даже места на пару минут найти не может, не то, что прислушаться к голосу совести. Прошло уже больше полутора часов, но никаких новостей нет, а зайти и узнать что-то самому не представляется возможным — девушка строго запретила тревожить их, пока она будет заниматься лечением ран. И чем дальше, тем медленнее по ощущениям красноволосого движется минутная стрелка и мельчает число его нервных клеток. Очень хочется наорать и на Альбериха, и на себя. Неужели этот искатель приключений на пятую точку не мог дождаться его? А Рагнвиндру казалось, что выдержка и терпение — это его слабое место. Хотя, он тоже хорош — нужно было всего лишь не слоняться по таверне после закрытия, томно вздыхая и обдумывая разговор с Венти. И что теперь? Он ведь действительно мог потерять синеволосого полудурка, так и не успев сказать ему самое главное, как и предостерегал Бог свободы. Поток самокопаний прерывает, наконец, Барбара, постучавшись и войдя в кабинет. — У него было сломано два ребра и многочисленные ушибы, но сейчас он в порядке, спит, — Барбара каким-то образом находит силы после изнуряющего обряда исцеления на ободряющую улыбку. — Мастер Дилюк, Вам бы я тоже посоветовала как следует отдохнуть. — Спасибо за заботу, Барбара, — парень настолько устал, что даже не отмахивается от проявленной заботы, и направляется вслед за пастором, сопровождая её к выходу с винокурни. — Я твой должник. Если что-то понадобится, ты всегда можешь обратиться ко мне. — Я помогла капитану Кэйе не из корыстных побуждений, но благодарю, буду иметь ввиду, — блондинка невольно немного смущается. Дилюк отдаёт распоряжение одному из работников проводить девушку прямиком до дома, хотя в другой ситуации сделал бы это, разумеется, сам. Но сейчас у него в приоритете как можно скорее взбежать вверх по лестнице и навестить синеволосого в своей спальне. По пути Люк ловит себя на мысли, что не отвертится от кучи подколок со стороны старшего насчёт того, где его разместили, но, если честно, в моменте он сделал это как что-то само собой разумеющееся. В комнату он входит как можно тише, но резко обернуться заставляет до боли знакомый хриплый смешок со стороны кровати. — Решил прокрасться тайком, чтоб полюбоваться мной спящим? Кэйа уже успел принять полусидячее положение и выглядит, в общем-то, вполне неплохо. По крайней мере, как для того, кто чуть не откинулся. Даже раздражающей декоративной повязки на глазу нет. Рагнвиндр никогда не понимал, зачем «брат» начал её таскать. Может, если бы тот ещё спал, Дилюк и правда позволил бы себе слабость и полюбовался. — Любоваться безмозглыми нахалами без инстинкта самосохранения — не моё любимое, — он закатывает глаза и радуется отсутствию очень предсказуемой подколки про спальню. А вот внимание самого пострадавшего действительно на несколько секунд зацикливается на внешнем виде Дилюка из-за отсутствия привычных перчаток. Боже, кажется, Альберих не видел эти прекрасные руки без защиты миллион лет. Ещё он отмечает, что волосы младшего собраны в высокий хвост, а одет он очень по-домашнему: чёрная свободная рубашка без всяких вышивок, рисунков и украшений, длинные рукава которой закатаны до локтя, льняные брюки и, прости, Архонт, тапочки. Синеволосый с трудом может припомнить, когда видел юношу таким. На душе становится тоскливо. Правда в том, что он и не должен был больше увидеть Люка таким. Если бы не полученные в бою ранения, его бы вообще здесь не было. Ситуация начинает отдавать лёгким абсурдом. Что он забыл в этой спальне? Почему Рагнвиндр больше не кажется таким уже привычно далёким? — Как жаль, что ты в принципе замечаешь меня только тогда, когда я на волосок от смерти, — голос голубоглазого звучит даже без привычной издёвки. И этот поблекший, уязвленный тон заставляет Рагнвиндра неожиданно для них обоих выдать: — Это неправда. Альбериху кажется, что ему послышалось и мозг принимает желаемое за действительное. Люк, которого он знает, или промолчал бы, или сказал бы что-то, от чего и без того разбитое много лет назад сердце разбилось бы ещё раз. Дилюк, не видя никакой реакции на свои слова, кроме шока, решает послушаться не озвученного совета Архонта-пьяницы и в кои-то веки поговорить с синеволосым открыто и по-настоящему, как у них случалось раньше. — Я всегда замечаю в первую и, зачастую, единственную очередь тебя. И не потому что ты постоянно пытаешься задеть меня шутками. Так что, ты ошибаешься, Кэйа. Красноволосый выглядит настолько спокойным и уверенным в своих словах, что у Альбериха окончательно отнимает дар речи. Если он ошибается, то что происходило между ними все эти годы? Какого чёрта? — Я не понимаю, Люк, — синеволосый качает головой, полноценно садясь на кровати. — Ты вышвырнул меня из своей жизни и избегал. Чёрт, да ты ненавидишь меня! — Поверь, очень пытался, но не вышло, — красноглазый подходит ближе, но всё ещё держится на почтительном расстоянии, давая парню личное пространство. — Я был убит горем и свалил всё на тебя, прости. Ты не представляешь, сколько раз я пожалел о том, что сделал. Раскаяние обезоруживает Альбериха, и он переводит внимание на свои сцепленные в замок руки, не зная, что ответить. Внутри встрепенулось так много эмоций и воспоминаний разом, что сложно не то, что рот открыть, а просто сделать вдох. Однако, молодой человек быстро берет себя в руки. Резко вскидывая голову вверх и вкладывая во взгляд весь свой скепсис, Кэйа выдаёт: — Докажи мне. Языком трепаться все горазды, но в противовес всему сказанному синеволосый может с ходу вспомнить случаев десять, когда Люк мог повести себя с ним как нормальный человек, но вместо этого ранил без всякого намёка на сожаление. С чего его слова заслуживают безоговорочного принятия на веру? Рагнвиндр придумывает прямо сейчас лишь один достойный способ что-то доказать — тут же оказывается рядом и, подцепив чужой подбородок пальцами, засматривается в глаза напротив на пару секунд, после чего наклоняется и осторожно, чтоб не спугнуть, касается чужих губ своими. Видимо, Дилюк забыл, с кем имеет дело — Альбериха таким уж точно не спугнуть, потому на поцелуй он отвечает с полной решимостью, обвивая шею красноволосого руками и притягивая ближе к себе. Почти невинное касание губ быстро становится страстным и несдержанным. Юноши вкладывают в него всё: тот голод, что появился от воспоминаний о том, каково обладать друг другом, но неимения возможности это повторить; невероятную душевную тоску, что выедала душу после каждого якобы безразличного взгляда, и, наконец, искалеченную, но всё ещё обоюдно живущую в их сердцах любовь. Люк заставляет синеволосого опуститься на постель и сам нависает сверху, а Кэйа, переместив руки с шеи на плечи красноволосого, приглашающе разводит ноги, чтобы тот смог устроиться между ними. От такого отказался бы только идиот, коим Рагнвиндр себя не считает, поэтому приглашение с удовольствием использует. Оторвавшись от губ возлюбленного, чтобы восстановить дыхание, одной рукой он забирается под его, точнее, свою рубашку, в которую, по правде говоря, переодел Кэйю лично, потому что эпатажные шмотки капитана кавалерии были залиты кровью. Парень касается синеволосого невесомо, словно боится навредить и без того пострадавшему ранее, чем вызывает у партнёра раздражение. — Или ты растерял запал, или я стал похож на фарфоровую куклу, что вряд ли, — голубоглазый хмыкает, прокрадывается кончиками пальцев к распахнутому вороту чёрной рубашки и очерчивает острую ключицу, понимая, что у кого из них кожа и выглядит подобно хрупкому фарфору, так это у красноволосого. На замечание Люк усмехается и хозяйничает под одеждой синеволосого уже гораздо увереннее, не боясь причинить боль. — Напоминаю, что не так давно тобой протёрли полы подземелья, — он ведёт рукой вверх по прессу, мельком вторя движениями очертанию мышц, и как бы невзначай задевает чувствительный сосок. — Подумаешь, пара царапин. Сейчас я хочу, чтоб мною протёрли эту постель. Справишься? — на губах Альбериха расцветает по-настоящему плутовская ухмылка. До этого Рагнвиндр честно думал проявить всю свою выдержку и благородство, чтоб суметь вовремя остановиться и не форсировать события, но невозможно устоять перед Кэйей, который притягивает его к себе для нового поцелуя, делая озвученный им же вопрос абсолютно риторическим. Но Люк всё же находится с ответом, и ним служит брошенная на пол чужая одежда и россыпь поцелуев и редких укусов на загорелой шее и плечах. Альбериху однозначно годы тренировок пошли на пользу — он стал крепче, атлетичнее и соблазнительнее, хотя, казалось бы, дальше некуда. Даже новоприобретенные шрамы от боевых ранений выглядят на любимом теле по-своему завораживающе, и по некоторым из них Рагнвиндр проходится кончиком языка. То же самое о младшем думает и Кэйа, покончив с пуговицами на рубашке красноглазого и открыв себе чудеснейший вид. Он готов поклясться всем, что есть за его несчастной душонкой, что даже вид с Утёса Звездолова — ничто по сравнению с красотой этого удивительного молодого человека. Когда горячая ладонь, до этого просто поглаживающая бедро, ощутимо сжимает правую ягодицу сквозь ткань, Альберих не может сдержать хриплый вздох. Синеволосый закидывает эту ногу на поясницу любовника, притягивая к себе ещё ближе, из-за чего они ощутимо сталкиваются обоюдным возбуждением, а пространство разрезает двухголосый, смешанный стон. Молодые люди не могут насытиться друг другом — целуются, кусаются, оставляют метки и стараются отпечатать каждый миг в памяти, впитать его кожей, оставшейся в какой-то момент совершенно беззащитной без последних элементов одежды, от которых оба избавили друг друга в каком-то беспамятстве. Кэйа ловко ловит ладонь красноволосого и позволяет себе то, о чём думал каждый раз, засматриваясь на эти руки — целует саму ладонь и каждый палец, а указательный и вовсе берет в рот, недвусмысленно обводя языком. Дилюк, зачарованный этим зрелищем, честно пытается вспомнить, не завалялась ли у него где-то смазка, но в итоге сдаётся и решает использовать оставленную Барбарой исцеляющую мазь. Синеволосый неожиданно прыскает от смеха. — Представь себе лицо Барбары, если бы она узнала, зачем мы на самом деле использовали её мазь, — он продолжает посмеиваться, и за ним подхватывает и Люк, осознав причину веселья. — Она никогда не узнает, а это, — он окунает пальцы в вязкую, водянистую консистенцию, — всё ещё лучше, чем на сухую. — Какая забота, я тронут, — голубоглазый усмехается и целует партнёра в уголок губ, после чего переворачивается на живот и становится на четвереньки, прогибаясь в спине. Рагнвиндр не может отказать себе в удовольствии насмотреться вдоволь на вот такого Кэйю — открытого, почти покладистого, разгоряченного и жаждущего. Он знал его таким когда-то, однако думал, что навсегда утратил, но вот синеволосый вновь перед ним — во плоти и во всей красе. — Налюбуешься потом, а сейчас трахни меня, как следует, пожалуйста, — парень нетерпеливо вертит задом, за что получает смачный шлепок и охает. — Раз уж ты так просишь, — Люк нежно целует место удара и довольно ухмыляется. С растяжкой юноша старается не торопиться, делает всё аккуратно и с заботой, пытаясь минимизировать не самые приятные поначалу ощущения поцелуями вдоль позвоночника и успокаивающими поглаживаниями. Ему даже спрашивать не нужно, чтобы понимать, что у Кэйи давно никого не было, по крайней мере сверху, и от этого почему-то слегка ведёт. Становится гораздо проще, когда Дилюку всё же удаётся нащупать внутри комочек нервов, и Альбериха всего прошивает изнутри сладостным импульсом поверх становящейся всё слабее боли. Когда уже три пальца входят вполне свободно, а голубоглазый мечется между тем, чтоб то потереться об простынь для дополнительной стимуляции, то податься назад и насадиться на пальцы посильнее, он оборачивается на Рагнвиндра и смотрит так развязно, просяще и даже слегка пьяно, что у второго пропадают остатки всякой выдержки и терпения. Красноволосый смазывает и свой член, а после входит одним слитным, медленным движением, не сдерживая глухой стон. Альбериха этот звук распаляет с новой силой и он, превозмогая некоторый дискомфорт, двигается навстречу и стонет в подушку. С размеренного темпа они быстро срываются на быстрый и почти жёсткий, и Кэйе это нравится настолько, что он скоро охрипнет от собственных вскриков и постанываний. В голове творится настоящее безумие, чистый фейерверк из чувств и впечатлений, а перед глазами яркие пятна и вспышки. Дилюк наклоняется к нему, заставляет повернуть голову и целует хаотично и с нуждой. Так, как он думал, что уже никогда никого не будет целовать. — Я так скучал по тебе, — оторвавшись от зацелованных губ синеволосого, Люк шепчет ему на ухо это откровение в порыве страсти, но совершенно искренне. И в купе с хриплым, возбужденным голосом, касаниями именно там, где нужно, где приятно и где правильно, это оказывается для Альбериха чересчур. Он изливается на простыни с протяжным, почти надрывным стоном, а Дилюку хватает ещё нескольких фрикций, чтоб последовать за ним. Рагнвиндр благородно падает рядом, а не придавливает старшего своим весом сверху, за что изрядно измотанный юноша ему жутко благодарен. Всё же, как бы он не храбрился, а такая нагрузка после попадания в передрягу — то ещё испытание на прочность. Красноволосый не может бороться с глупой улыбкой и довольным выражением лица, особенно из-за того, как сильно тешит эго тот факт, что Кэйа кончил, даже не прикоснувшись к себе. Очевидно, что скучал тут не только Дилюк. — Кэйа? — он опускает руку на талию возлюбленного и мягко гладит, словно большого, довольного кота, на которого Альберих сейчас как раз очень похож. И очень в кошачий манере он приоткрывает один глаз, с интересом ожидая то, для чего его окликнули. — Я люблю тебя, — Люк говорит это с такой интимной улыбкой, что голубоглазый оказывается шокирован вдвойне, и это очень красочно передаёт его выражение лица. — Нам не обязательно обсуждать это сейчас, просто если ты опять надумаешь отправиться на верную смерть, а я так никогда и не решусь тебе это сказать, я себя возненавижу. — Мы обсудим это, но потом, — обещает пришедший в себя Альберих и слегка посмеивается на очередной камень в его огород насчёт необдуманных ранее действий, а после возвращает такую же влюблённую и тёплую улыбку. — Сейчас имеет значение только то, что и я тебя люблю. Может, действия и были необдуманными, а в сущности являлись почти самоубийством, но какая разница, если в итоге это привело их вновь друг к другу?