Память о Петербурге, 1924

Девятнадцатого апреля n-ого года родился малыш. Три тысячи и пятьсот грамм, пятьдесят четыре сантиметра. Прозвали его Тошкой, по паспорту Антон Андреевич Шастун. Рост, как говорится, увеличивался не по дням, а по часам; вырастал так быстро, словно грибочек. И активным был очень, игрался постоянно, громко смеялся — в общем, совершенно обычный малыш. Единственное, что родителей смущало — маленький Тошка часто говорил слова, неизвестные даже им. Или те, которые они никак не могли использовать. Ну, кто в повседневной жизни говорит «корчма», «брадобрей» или «ланиты»? Такие устарелые выражения даже в телевизоре редко встречались, а тут ребёнок каким-то восьмым чудом света их знал. Но внимания заострять не стали — вдруг им почудилось, Тошка же говорил по-детски неразборчиво. На этом и порешили. Вот мальчику стукнуло пять, он говорить начал. Хорошо же! Но из колеи выбивали схожие диалоги: — Мам, а где Арсюша? — серьёзно выпытывал Тошка. — Тош, кто это? — не отрываясь от плиты, кинула мама. — Арсюша, — строже повторил он. — Твой новый друг в садике? — женщина немного заинтересовано перевела взгляд на сына, но тот отрицательно покачал головой. — Во дворе? — догадывалась та. Снова промах. — Арсюша, Арсюша… А, работник какой-нибудь? — хмурилась мама, совсем не понимая сына. — Не знаешь, так и скажи, — пробурчал Тошка и зло пошлёпал маленькими ножками по полу. Ушёл. Мама встала посреди комнаты, тяжело вздохнула, но в конце-концов принялась за готовку. А мысли о загадочном Арсюше так и не покинули её.

***

Но время шло, Тошка продолжал взрослеть. Родители кусали губы, постоянно слыша бурчание сына: одно и тоже имя. Арс, Арсюша… Это повторялось постоянно, чуть ли не каждый день. Нет, серьёзные разговоры они затевали, даже часто. Но, к сожалению, безуспешно. Тошка либо отрицательно мычал, либо качал головой, но с надеждой спрашивал: «Где он? Где? Где? Мам, пап, где?» Голос его срывался, переходил на шептания. В очередной раз не получив внятного ответа, он уходил с комнаты вон и часами сидел в одиночестве. А раньше казалось, что он такой активный…

***

Эта песня была хороша и начиналась сначала. Родители даже привыкли к мистическому Арсюше в жизни их сына, но… находка мамы в комнате Антона — ему уже десять, и он попросил называть себя именно Антоном — заставила вновь допытать его. Им нужна была хоть какая-то информация, чтобы не сойти с ума. — Антон, что это? — протянула мама лист формата А4. На нём по-детски схематично нарисовано лицо какого-то мужчины, а ярким голубым фломастером выделены глаза. Стоял тот где-то в поле или лесу — в любом случае, на траве. Вокруг мужчины беспорядочно выведены фразы, что делали с сердцем родителей что-то невообразимое. Написано там традиционные «Арс», «Арсюша», «Где ты?», нежданные «Вернись», «Глаза», «Это же сон?» и отрывистые «Я без тебя», «Недавно», «Как хочется». И мелкими печатными буквами слово «Помогите». — Антон? — уточнил рядом сидящий папа. Парень сидел, безотрывно смотрел в стену, а на глазах блестела влага. У мамы душу на части рвало, та ведь даже не знала, что с её ребёнком. И она была без понятия, как ему помочь и возможно ли. — Хорошо, ты нарисовал Арса? — осторожно выпытывала мама, пододвинув корпус ближе к сыну. Всё равно далеко. Кивок. — Он твой друг? — продолжала женщина. Её глаза моргали редко, лишь бы не упустить что-либо важное. Моток. — Так, хорошо… Твой знакомый? Моток. — Он важен тебе? — решила уточнить очевидное. И такое размытое, но ей очень важно знать точный ответ. Надоело гадать. Кивок. — И ты… ты его ищешь? Кивок. — Ты его выдумал? — подключился папа, хмуря брови. Женщина молниеносно пнула мужа вбок, а Антон, быстро кинув раздражённый взгляд на папу, обиженно мотнул головой. — Ты знаешь о нем что-то? — на контрасте с папой, слишком ласково спросила мама. Пыталась вернуть доверие. Кивок. — Сможешь рассказать?.. — Она не верила в положительный ответ. Не верила и наивно попросила. Но… Кивок. Антон глубоко втянул воздух, приподнимая грудную клетку. И тихо начал: — Его зовут Арсений Сергеевич Попов. Когда мы в последний раз виделись, ему было тридцать девять. Мама хлопала глазами и напрягла лоб. Стараясь ненавязчиво узнать детали, спросила: — Ты общался с человеком, которому тридцать девять? — Да, — кивнул парень. — Мне тогда было тридцать. Мама охнула, папа напряжённо стучал указательным пальцем себя по ноге. — Петербург, 1924. Арса выслали в Сибирь. Больше мы не виделись. Антон болезненно улыбнулся, а по его щеке потекла горькая слеза. Глаза всё ещё не сдвигались с одной единственной точки стены. Родители переглянулись, а у мамы стремительно заканчивался кислород. — И вы были?.. — прошептала мама. Сил закончить вопрос не осталось. — Мы… Мы любили друг друга. — Антон поднял голову вверх, а улыбка расползлась шире. Сколько же боли виднелось в этом парне. — Можете оставить меня? — обернулся он на притихших родителей. Они медленно кивнули и вышли. Были крики, ссоры, попытки поговорить с психологами и психиатрами. Но в один день они нашли документы подтверждающие существование Арсения Сергеевича Попова, которого в 1924 с Петербурга сослали в Сибирь.