Художник, который был обречён

В парке тихо и безлюдно, единственный фонарь освещает парк желтоватым светом. Под фонарём стоит парень достаточно молодой и невысокий, если сравнивать с мольбертом перед ним, и рисует пейзажи парка перед собой в темноте. Уже которую неделю рисует, взгляд иногда на редких прохожих кидая, а ведь достаточно поздно. Его разве не учили, что в парках поздно вечером гуляют плохие дяди с ножом? А вот Серёжу учили, правда ему эти нудные мамины речи о том, что полночь — не время для гулянок, и его могут с лёгкостью прирезать у любого дуба, никак не помогли, утаскивая в пучину тёмных событий парка на окраине родного города. Разве что теперь этот дядька с ножом — он сам. Пешков был достаточно умён, чтобы за год своей деятельности не попасться полиции, находясь при этом рядом с приставами. Он буквально всегда крутился под носом следствия: его опрашивали как свидетеля, он не раз участвовал в поиске тех, кого ночью убил и спрятал (к слову ни разу не нашёл, потому что топографический кретин), приставы уже даже узнавать его стали, здороваться, а вот подозревать — нет. Серёжа, гадёныш, делал всё слишком чисто, при достаточно несложной схеме: людей в парке обычно было много, но к вечеру этот поток галдящих, шумящих, даже иногда дерущихся тел испарялся, потому что фонарей здесь, среди деревьев и поющих птиц, не было, кроме как одного очень старого, посреди парка, у которого обычно ошивались собачники, поздно с работы вернувшиеся, да один-единственный русый художник, которому чёлка в глаза постоянно лезла, поэтому, наверное, обожателя своего с ножом не замечал. По вечерам, когда Серёжа выходил на свою охоту, здесь обыкновенно шли работники ликёро-водочного завода недалеко отсюда. Легко догадаться, что большинство из них игнорировали запрет на дегустацию продукции и домой шли достаточно поддатые, а значит и отпор должный дать не могли. Этим Серёжа и пользовался — подходил спокойно к будущей жертве, заводил непринуждённую беседу, для пьяного мозга лёгкую, да аккуратно в кусты уводил, чтобы совсем без лишних глаз нож к горлу приложить и в печень в придачу пырнуть. У него не было мотива, не было цели, не было принципов. он вот просто так ходил и наугад мужиков пьяных убивал. А вот вам и принцип: не убивать трезвых, детей, стариков и женщин. Несложно догадаться, что у него отец был алкоголиком, который детство и жизнь неплохо так подпортил, вот он и помогает детям избавиться от ночных кошмаров в виде отцов-бездырей, что кроме чекушки ничего и не видят. *** На этого парня, чья единственная отдушина — лист бумаги перед ним, он засматривается уже очень давно и часто ловит на себе ответные взгляды. Но это не пугает, вряд ли ведь этот художник сможет убить его, верно? Тем более Пешков однажды, раньше выйдя в парк, решил с Ванечкой, как он сам представился, поговорить. Ему на все вопросы и проскальзывающие колкости отвечали полураздражённо заигрывая. Видимо не один Серёжа здесь маньяк, потому что диалог у них развивается достаточно странный: — Ванюш, не страшно одному ночью лишь с кисточкой и красками, а? — Пешков правда интересуется — самому порой страшно здесь становится, а этот стоит себе спокойно, рисует, иногда воду сине-зелёную в траву выливая, да к речке рядом бежит, чтобы снова набрать. — А чего мне бояться? Тут вон ты постоянно трёшься, рабочие ходят, собачники. О! Например дама с пуделем, — Ваня головой кивает на старушку в розовом платье в горошек, что на поводке пуделя ведёт, у которого в зубах что-то, очень похожее на человеческий палец. — Видишь, Маська уже палец кому-то откусила. Они тут каждый день ходят. — И улыбается нечитаемо, не поймёшь, что за улыбкой скрыто. — Здесь людей уже год убивают, шутник, а если следующим ты будешь? — Тут вон ты хороший с ножом ходишь, маньяк тебя испугается, — Ваня внимание своё обратно на картину устремляет. — Да не хороший я, — выходит как-то слишком отчаянно, на выдохе. — И почему же? — А вот я курю, например, — и сигареты из кармана достаёт, как бы подтверждая, что не пиздит, что именно это имел ввиду. В глаза зелёные смотрит, но прочитать снова ничего не получается, Ваня как книга закрытая. — Это не делает тебя плохим. Гагарин тоже курил, а ничего дурного не делал. На этом диалог сходит на нет, и Серёжа уходит подальше от художника, чтобы сегодня ночью оказаться слишком близко. Почему Пешков никак его не убьёт? Сам не знает. Этот парень заворожил его и приманил своей красотой, поэтому единственное, на что был способен наш маньяк — ходить каждую ночь мимо него и любоваться красотой молодого тела. А ещё запугать его, чтобы не стоял тут больше, а то он явно о чём-то догадывается. Ваня снова смотрит на высокий силуэт, бродящий по парку уже которую ночь. Он загубил чёртову кучу душ, но его не тронул. Интересно, почему? Ведь Ваня ради этого стоит здесь. Нет, не ради смерти, ради внимания этого маньяка, который, кажется, совсем не боится парня с символичной фамилией Бессмертных. Он безумно хочет, чтобы тот хотя бы подошёл к нему. Зачем? Да просто так. Ему хочется почувствовать хоть какое-то внимание, почувствовать боль, раздирающую изнутри, хочется почувствовать всё то, что чувствуют другие жертвы, хочется быть той самой, чёрт возьми, жертвой. Это нездоро́во и неправильно, но так насрать. Смерть кажется уже не худшим вариантом, ведь его мир потихоньку рушится. Стоять здесь с каждым днём всё тяжелее и тяжелее, но бросить своё детище он не может — искусство — это то, что породило его и то, что постепенно губит. Внутри он давно убит, да скоро умрёт и физически. Если не от ножа, то от болезни, название которой Ваня так и не запомнил, а зачем? Ночь наступает быстрее обычного, а Серёжа сегодня не среди деревьев, а прямо на глазах, оборачивается иногда, улыбается, Ваня улыбается в ответ. Улыбается даже тогда, когда Пешков у него на глазах какого-то мужика ловит, нож к горлу подставляет, когда мужик медленно брыкаться перестаёт, руку своего убийцы кровью пачкая, когда этот самый убийца Ванечке обворожительно улыбается в ответ, тело в уволакивая в самую темень. Ваня в этот момент понимает — сигнал. Ему самому осталось только напиться и отдать себя на растерзание кудрявого маньяка. *** Ванечка пьёт прямо из горла и прямо перед Серёжей, тяжёлый вздох которого метрах в ста от уха разносится. Ваня обычно не пьёт, а потому давится мартини, подругой подаренным на какой-то праздник, как подъёбку, и кашляет измучено. Пешков не дурак, он тоже сигнал принимает, а потому от места преступления сегодняшнего далеко не отходит и на лавочку садится рядом с мольбертом, на котором парень, с символичной фамилией Бессмертных, пишет свою последнюю картину. Боль. Резкая, пронзающая тело. Нож чувствуется не на горле, где-то внизу, видимо печень, Бессмертных не знает. Удар, ещё один, глубже. Боль отступает, парень чувствует только как кровь течет по животу, кофту пачкая, чувствует, как его тащат. Он, почему-то, безумно рад вниманию кудрявого. Его привлекал не парень, его привлекал тот образ, который он создал, привлекало ощущение того, что жизнь собственная напрямую зависит от него, ощущение того, что его душа освободится от ножа малолетнего убийцы. Мысли уже отходят на второй план, ощущения притупляются. Вот она — старуха с косой. И тут слух улавливает еле слышное: — Зря ты здесь стоял. У тебя был шанс выжить, но ты им не воспользовался. — Серёжа говорит торопливо, пока его ещё слушают, — мне даже жалко тебя убивать, но раз ты так хочешь — пополнишь список моих жертв. — Мне это было незачем — выжить. — И глаза закрываются. А последним изображением перед ними: кудрявый маньяк, привороживший его своим образом. Он был художником. Был, а сейчас его тело вытаскивают из реки. Кожа посинела, глаза не выражают никаких эмоций, а на лице застыла улыбка устрашающая и отпугивающая. И за всем этим наблюдает дядька с ножом, которому эта жертва единственная из всех запомнится как минимум потому, что мольберт с картиной он к себе забрал как память, чтобы линиями красивыми также любоваться как Ванечкой.Он искренне жалел об убийстве этого художника, но тот, кажется, только этого и ждал, раз сейчас улыбается. Возможно, эта история могла быть счастливой, но не для них. Их обоих бы это не устроило. Ведь он был обречённым художником, влюбившимся в образ, а этот образ был не против сделать его своей новой жертвой.