Моя муза

Ричард Окделл, пожалуй, любил искусство больше, чем жизнь. Еще подростком он мог проводить в своей студии весь день и, если бы не матушка и сестры, проводил бы ночь. На холстах было все: впечатления, переживания, обрывки мыслей и чувств. Мальчик был юным дарованием, с этим никто не спорил, даже самые закоснелые родственники бессильно признавали его мастерство в «совсем не мужском занятии». Когда же Ричард поступил в академию искусств на художественное отделение, он выпускал из рук кисть только чтобы взять сангину или мел. Время оказалось удивительным господином, оно шло неумолимо быстро. Зимний Излом прошел под тихие сетования матушки на скорую сессию и «ызаргов, что не позволяют сыну провести время с семьей». На все Дикон только улыбался и целовал руки родительницы. Последний курс стал для юного Окделла настоящим испытанием. Конечно, его работы все так же удостаивались признания, но вот вдохновение по крупицам ускользало сквозь пальцы. Хотелось чего-то нового, еще не испытанного за эти годы; хотелось чего-то необузданного, но в то же время своего, домашнего. Новое нашло его само и совершенно неожиданно. Бросая через плечо торопливое «да, только выйди уже, пожалуйста» на очередной вопрос Айрис, Ричард совершенно не понимал, что соглашается «пойти в театр сегодня вечером, потому что Селина заболела, а одна я не хочу». Если бы Дикон только знал, что встретится там с самим совершенством, то он давно бы поселился на театральных подмостках. Изящный, сильный и такой независимый, будто вышел из легенды об Астэрах. Он был верхом совершенства, будто сам Создатель, или даже Леворукий, одарили его при рождении. Возвратясь домой, Ричард знал одно: эти синие глаза теперь его не отпустят. Он тогда, не особо помня себя, всю ночь провел в своей студии, оставляя на листах наброски и эскизы углем. Очередное утро после, которое довелось встречать в студии, чтобы уловить прекрасный миг рассвета, стало еще прекраснее. «В конце весенних ветров будет студенческая выставка, ты участвуешь», - гласило сообщение, и Ричард лишь улыбнулся. Его наставник всегда был лаконичным, иногда даже слишком, но это только добавляло ему уважения. К сожалению или к счастью, но образ будущей картины появился в голове сразу. Он был таким, каким Ричард его запомнил: свободным. Рукава его костюма больше напоминали птичьи крылья, длинные волосы разлетелись в разные стороны от резкого движения, на лице застыло необыкновенное умиротворение. Почему-то хотелось видеть его именно таким. Многие называли мужчину с его картины «черным лебедем», но Окделл бы с ними не согласился. Нет, лебеди не могут быть такими опасными, их шеи слишком легко ломаются. Это был ворон, хищный и изящный. Возможно, Дик впервые был доволен своей работой полностью. Вечер выставки был волнующим для всех: и для студентов, и для организаторов. Стараясь не выглядеть очень глупо, Окделл ходил по залам, каждые пять минут «случайно» возвращаясь к своей картине, пока не решил все же остаться на месте и понаблюдать за посетителями. - Вам не кажется, юноша, что художник как-то преувеличил чужую красоту? – звучит над самым ухом, и Ричард оборачивается. Судьба это или случайность, но перед ним стоял мужчина с портрета и прожигал его своими невозможно синими глазами. Наверное, в его взгляде сейчас были только удивление и слишком очевидная паника. - Знаете, - Дикон едва ли нашел в себе силы на ответ, - я так не думаю. Теперь мне кажется, что ее приуменьшили. «Молодец, Окделл, сболтни еще что-нибудь глупое, как ты любишь», - чуть ли не кричит про себя тот самый юноша. - Вот как, - на губах кэналлийца, теперь это стало понятным точно, появляется усмешка, - тогда мне непременно стоит познакомиться с ним поближе. Вы его, случайно, не знаете? «Последний шанс. Решай, Окделл: рискнешь или побоишься?» Окделл рискнет, хоть где-то фамильные черты сыграют ему на руку а не против него. - Знаю. Думаю, я могу вас познакомить сегодня вечером, - стараясь подражать манере собеседника, отвечает юноша. А на вопрошающе приподнятую бровь протягивает руку, - Ричард Окделл, автор вашего портрета. - Рокэ Алва, герой вашего портрета, - вторит ему другой голос, и Дикон окончательно в ловушке.Даже имя у этого мужчины идеальное. Вечер после выставки продолжился бокалом вина и неприлично приятной беседой.О следующей встрече никто особо не задумывался, разговор вышел спонтанным. На второй бутылке разомлевший юноша заговорил о своем любимом месте в городе – тихом парке, который раньше принадлежал какому-то богатому дворянину, а сейчас перешел в собственность города вместе с полуразрушенным поместьем. Слово за слово, и они договорились встретиться там через несколько дней, чтобы Рокэ «убедился в беспрецедентной красоте и живописности пейзажа и ненавязчивой таинственности развалин». И когда только успели перейти на «ты»? В ответ кэналлиец провел небольшую экскурсию по историческому центру города. В тот день Ричард поражен чужой красотой окончательно: длинное черное пальто делало сильный стан еще изящнее, в волосах путался сигаретный дым, а в глазах плескалось целое море, если не океан, спокойное и согретое солнцем. Но больше всего времени они проводили в художественной студии – небольшом помещении, которое начал снимать Дикон после переезда в собственную квартиру. Софа у окна с широким подоконником быстро стала принадлежать Рокэ, а вскоре появился и второй мольберт, ставший свидетелем неловких попыток кэналлийца научиться рисовать акрилом. Иногда они просто вспоминали смешные истории и много смеялись, иногда долго беседовали за бутылкой вина, кстати, бокалы там появились по этой же причине. Пару раз, конечно же, после долгой мольбы Ричарда, все отодвигалось к стенам, и студия из художественной превращалась в танцевальную. В один из таких дней юноша понял, что он нашел свою музу и отпускать не собирается. Пожалуй, сложно сказать, когда все стало чем-то большим. Может, совсем недавно, а может, еще на той выставке, да и сейчас уже не важно. Но вот что важно и абсолютно точно, так это то, что Ричард осознал не только восхищение, а влечение. «Влюблен», - невесело поставил себе диагноз Окделл, пугаясь собственной догадки. Принять все помогла университетская суета и скорый выпуск: времени на самоанализ и бесполезные вопросы не осталось, а смятение и сомнения улеглись сами собой, оставляя после только смиренное принятие и глупые улыбки при каждом воспоминании о своей музе. Незаметно прошел летний Излом, на дворе уже были летние ветра. Сегодня они, празднуя защищенный диплом и закрытие сезона в театре, вновь сидели на подоконнике в студии и обсуждали планы на ближайшее время. Из колонки тихо играла музыка с телефона Рокэ, и эти непонятные кэналлийские напевы вносили особый уют в этот вечер. Когда разговор затих, позволяя ощутить на языке свое послевкусие, мешаное с дорогим вином, Ричард откинулся назад, прикрыв глаза, но ненадолго - шум сбоку заставил снова посмотреть на мир. Алва поднялся со своего места, поставил бокал и галантно протянул руку. - Станцуете со мной, юноша? – Ричард с будто бы недоверием оглядел мужчину. В глазах обоих был заметен слабый пьяный отблеск, но больше там было текучего довольства этим вечером. - Конечно, монсеньор, - так всегда отвечал Дикон на уже полюбившееся «юноша», хотя сначала пытался обижаться и притворно дуться. Окделл доверчиво вложил свою руку в чужую и поднялся с места. Немного неуклюжий, все еще неловкий в своих движениях Ричард казался Алве безмерно милым, о чем кэналлиец не стеснялся говорить, наслаждаясь румянцем на бледной коже. Впрочем, умиление длилось до первой оттоптанной ноги. Моментами Рокэ пел и пил вино, Ричард – пил и слушал, они становились все ближе, уже не стесняясь хватать друг друга за ладони и плечи, иногда сталкивались грудью и много смеялись. Музыка в очередной раз сменилась, и в этот раз Рокэ подошел слишком близко, укладывая горячие ладонь на талию Дикона. Это было своеобразное немое предложение, именно так делал Алва, когда хотел станцевать что-то сложнее, чем «макаронные передергивания», как он называл танцы юноши. - Позволишь мне вести? – горячее дыхание опалило щеку, и Ричард позволил себе вздрогнуть. - Только если пообещаешь, что мне понравится танец, - в ответ только тихая ухмылка, их Дикон научился ощущать буквально кожей, и просьба: - Положи руки мне на плечи. Стоило только пальцам коснуться ткани рубашки, как мелодия сменилась на что-то очень быстрое, слишком живое и завораживающее. Рокэ, как и обещал, вел в танце, ни на секунду не отпускал, наоборот крепче прижимал к себе, так, что Ричард, которого Алва в шутку называл неповоротливым вепренком, полностью доверился ему. Музыка становилась все быстрее, мотивы приближались к языческим, и они оба отдавались ей на милость. Так же резко, как и началось, все остановилось, затихло, от стен отражалось только шумное дыхание. Кровь кипела, страсть текла по венам, а они смотрели друг другу в глаза и говорили без слов. Одни были настойчивыми, громкими, безмерно глубокими, а другие – нежно шептали «люблю» и позволяли себе тонуть. Ричард хотел что-то сказать, но Рокэ осторожно убрал одну руку с его талии и приложил палец к его губам. - Не стоит, юноша. Я все и так знаю. Он снова хотел открыть рот, но понял, что сказал бы, скорее всего, глупость, и передумал. Кэналлиец осторожно проводит по нижней губе, ладонь ложится на щеку, и Дикон льнет несмело, как котенок. «Или вепренок», - Рокэ улыбается своим мыслям и подается вперед, нежно целуя теперь уже своего юношу. - Где ты каждый раз находишь вдохновение? – как-то спросил Арно, осматривая теперь собственную выставку Ричарда. Тот лишь загадочно улыбнулся и процитировал Савиньяку его же стихотворение: - «моя муза вашим музам по-любому не чета, ведь у ваших муз нет вкуса, а моя муза звезда». Ричард Окделл любил искусство, пожалуй, даже больше, чем жить. Однако свою музу он любил даже сильнее. Изящный, сильный и такой независимый, будто вышел из легенды о Астэрах. Для Дикона он был чистым совершенством. Рокэ Алва был его музой. И он позволил называть своим.