Хвост к хвосту

      

***

             Чимин остаётся один на один с пустым домом, когда внутри него нежным пионом расцветает новая жизнь. Маленький лис, против воли отправленный к «лучшей партии», едва ему стукнуло двадцать. Теперь оставшийся без этой самой партии, засыпая в их холодной, пустой постели, обнимая только округлившийся живот. Чимин учится справляться со всем теперь сам, не имеющий права обратиться к семье его родившей. Присвоенный альфе однажды — его домом был тот, в котором они вели свой быт. Присвоенный альфе однажды — Чимин имел лишь одну семью, что с ним. Теперь правда, не имея её вовсе. И, наверное, ему полагается оплакивать утрату, сокрушаться и искать пятый угол от пустоты в сердце и одиночества. Но его сердце никогда не было альфой заполнено по-настоящему. Искать пятый угол ему попросту некогда, с приближающейся зимой дел у него было невпроворот. А одиночество — слово ему с детства известное, словно младший брат за руку держащее, а после беременности на задний план совсем ушедшее. Чимин теперь не один. На ближайшие лет двадцать так точно, а там, как жизнь покажет. Оглаживая вечерами растущий с лисёнком внутри живот, он обещал ему, или ей, клятвенно, что не поступит также, как его родители. И не выдаст никогда маленькую омегу тому, кто никогда любить и заботиться, как должно, не будет. Втайне, Чимин надеялся родить альфу, сожалея, что у тех в обществе всё ещё больше прав. И одновременно желая, чтобы у его лисёнка — все эти права на свободную жизнь были, с возможностью подарить их такой же, как он, слабой омеге. Однажды. Овдовевших омег сторонились. Беременных и подавно. Знающие, как те могут защищать своё ещё не родившееся потомство, к ним не лез никто никогда без надобности. А, потерявших альфу, и вовсе считали проклятыми. Чимин был, если честно, рад. Без страха теперь ходящий по улицам, ему неважно было, что вырванная безжалостно чужими клыками на плече метка — слабела с каждым днём. Она ему не нужна была больше. Чёрная аура отталкивала и без того. Тем не менее, в обществе, как лиса, его не сторонился никто. Омеги в большинстве своём. Помогая с продуктам, подготовкой дома к зиме, просто коротая с ним время, болтая ни о чём где-то посреди тканных палаток рынка. Те, что постарше — жалели, оставленного теперь на всю жизнь одного омегу. Те, что помладше — тихо шептали о радости. Тоже запуганные будущим бессердечным замужеством или уже парой лет в нём закованные. Чимин мог бы даже назвать теперь свою жизнь — лучшей. Громко, возможно, но он чувствовал себя неправомерно свободным в большом доме, в тишине и безопасности чёрной ауры альфьей гибели. Ожидая появления на свет маленького лисёнка. Он был даже благодарен в какой-то степени за то, что его отдали замуж за такого дурного альфу, погибшего на охоте так рано и совсем уж по глупости. Хвастающего силой, которой не хватило на схватку с медведем. Хвастающего своим омегой, которого теперь, даже несмотря на всю красоту, обходили десятой дорогой. Несмотря на то, как голоден раньше был взгляд, теперь заволоченный страхом. Живого альфу боялись меньше, чем мёртвого. Чимина в основном чурались все. Кроме некоторых. Юнги в его жизни возник как-то слишком уж неожиданно и вместе с тем органично. До этого Чимином не замеченный, пахнувший сладко ванилью и тёплым тестом, он не был кем-то большим, кроме пекаря, к которому каждое утро, как по часам Чимин заглядывал. С тех пор, как узнал, что носит под сердцем частичку себя. Улыбающийся так мягко и ласково, большими нежными руками касающийся его маленьких и горячих, передавая пакет со свежей выпечкой. Юнги никогда в глазах его не был кем-то большим. Относивший сладость его запаха к супруге и детям, особенно тонкий молочный аромат, относивший доброту и учтивость к тому, что альфа был занят и не посягнул бы ни за что на него, не взирая даже на вдовью ауру. Чимину было рядом с ним — спокойно, когда он оставался с каждым утром в пекарне всё дольше, вдыхая запах чужой и запахи доносящиеся из печи. И запах, что тянулся из его кружки с ягодным чаем, которым Юнги начал угощать его с тех пор, как только Чимин узнал, что лисёнок родится девочкой.       — Он обхаживает тебя, — однажды сказала омега, выбирающая ему в корзину последние этой осенью красные яблоки.       — Альфа Мин давно одинок, Чимин, — вторила ей омега, оплетающая для него букетик колокольчиков белоснежной ленточкой.       — Он потерял несколько лет назад омегу и лисёнка при родах, Чимин, — шептала омега соседка, протягивая стопку детских вещичек. С тех пор Чимин в пекарню ходить стал через день. После через два. А к концу восьмого месяца перестал заглядывать к заметно помрачневшему альфе и вовсе.       

***

             Пока однажды Юнги не пришёл к нему сам. Пока однажды, Юнги не оказался так удачно у порога его дома, в последнюю секунду подхватывая ослабевшее тело омеги. Пока Чимин, крутясь с самого утра в тревоге, не вышел подышать свежим воздухом, скованный внезапно острым спазмом и, кажется, преждевременными родами. Он слабо помнит в туманной дымке, как по комнате заносились вдруг и соседка, и омега, что собирала для него самые душистые цветы, и та, что отбирала для него самые краснобокие яблоки. В голове набатом билось: не потерять. Лисья душа трепыхалась, словно огнём окутанная, в страхе за маленькую жизнь. Чимин слабо помнит, как шептал побледневшими губами молитвы, которых не знал вовсе. Как крепко сжимала его руку чужая большая ладонь, позволяя сгребать маленькими пальчиками в ответ так сильно, оставляя на бледной коже полумесяцы временных шрамов. Как кричал уже из последних сил сам, разметав пшеничные локоны по влажной подушке, сцепляя зубы и не позволяя себе закрывать глаза. Но помнит, как ласково липкого лба касались сухие губы. Как в ту же секунду тело разнежило покоем и мягкой негой. Как прижавшаяся к большому животу горячая ладонь отогнала жгучую боль из пылающих вен, а из сердца колющий страх. Как вспыхнувшие янтарём глаза оказались совсем близко, а сладкий запах ванили окутал облаком, словно полем защитным, позволяя дышать глубже, без боли в горле пропуская глотки воздуха. Помнит, как те же губы вскоре что-то ему говорили, что слышало только, кажется, его сердце, подчиняясь…нет, прислушиваясь и действуя. Добровольно и с ответным желанием. Как те же губы растянулись в привычной Чимину улыбке. Как следом за выкриком его, послышался крик звонкий и пронзительный его маленького лисёнка. Как те же большие нежные руки, что передавали когда-то ему пакеты с выпечкой и чашки с ягодным чаем, протягивали сейчас его драгоценную дочь, укутанную наспех в розовое, испачканное уже местами кровью, одеяло. Как, передав в дрожащие маленькие руки его, не отпускали, поддерживая. Лисёнка новорождённого. И такого сильного, но всё ещё беззащитного лисёнка в сердце Чимина, стоило только их глазам вновь встретиться.       — Позволь мне быть рядом? — шепчет Юнги, прижимаясь лбом к его. И Чимин, не задумываясь ни на миг, позволяет. Позволяет их с крохой дому вскоре пропитаться сладким ванильным запахом; позволяет своему коричному запаху осесть на широких плечах, замечая украдкой, как к ним обоим странновато принюхиваются в пекарне; позволяет однажды пропитаться простыням своей некогда пустой и холодной кровати их постепенно расцветшей любовью. Позволяет альфе сделать его своим, помечая бледную шею своими клыками тоже. Позволяя себе, наконец, обрести любящую семью. И счастье.