Жемчужное ожерелье Кандиды

Когда Кандида порвала жемчужное ожерелье, подарок феи Розабельверде, она развешивала белье после стирки. В поместье было пасмурно, накрапывал дождик, но на заднем дворе, как всегда, сияло солнце. Такова была магия бывшего владельца поместья, загадочного дядюшки Бальтазара, могущественного мага Проспера Альпануса. Настоящие, подлинные чудеса он увез с собой в далекую Индию, и на долю молодой четы остались только мелкие домашние радости вроде никогда не перекипающих котлов, не пачкающихся накидок на стульях и этих самых веревок для сушки белья на заднем дворе, над которыми всегда светило солнце. И ожерелье, конечно, проклятое ожерелье, которое Кандида не снимала даже в постели. Только это был подарок не Альпануса, а феи Розабельверде – заметив, как печальна Кандида в день свадьбы, фея сама застегнула замочек на шейке новобрачной, и с этой минуты она уже не могла ничему огорчиться: ни пятну на новом платье, ни дурно завязанным бантом, ни еще какой безделице. Кажется, фея перестаралась - ну, или в ее представлении безделицей было решительно все. Кандида совершенно разучилась грустить, и не оплакала даже собственного отца, который погиб спустя несколько месяцев. Еще чудесное ожерелье совершенно нельзя было снять: стоило новобрачной коснуться изящного серебряного замочка, как некий голос начинал нашептывать ей о том, что ни к чему хорошему это не приведет. И Кандида отдергивала руки, и оставалась вечно веселой и вечно прекрасной. Но сегодня, когда она развешивала белье после стирки на веревки, натянутые между изящными персиковыми деревцами, ожерелье зацепилось за ветку и жемчужины рассыпались по траве. Кандида бросилась собирать их, и не сразу поняла, что чары развеялись. Сначала ей стало жаль красивого ожерелья. Потом ей захотелось накричать на глупую и бестолковую служанку, которая бросила корзину с бельем и принялась собирать жемчужины. Потом – она сама не поняла, как – нахлынуло то самое «огорчение», которое волшебное ожерелье старательно отгоняло от нее на протяжении многих месяцев, и Кандида с наслаждением разрыдалась. *** Год назад. В Керепесе (а то и не только в Керепесе) всем было известно, что юной девушке на приеме следует скучать, поэтично скучать и демонстрировать всем своим видом, что это плебейское времяпрепровождение не для нее. Но Кандиде, дочке профессора естественных наук Моша Терпина, и присесть-то некогда было. Ей и гостей нужно встретить, и разлить чай, и предложить каждому ром, сухари, мараскин и пумперникель, и каждому улыбнуться, и с каждым поговорить, только и успевай! В этот раз в доме Моша Терпина собралось особенно много народу – тут тебе и профессоры, и студенты, и именитые горожане – и не меньше трети ведут себя так, словно пришли сюда только ради ее, Кандиды, внимания! «Кандида, Кандида, как идет тебе новая шляпка», - щебечут подружки. «Уже выбрала себе жениха, Кандида?»,- выспрашивают дамы постарше. «Прелестная дева», - вздыхает влюбленный в нее меланхоличный студент Бальтазар, разглядывая ее с мучительным томлением во взоре. Да, он вправду сказал «Прелестная дева», принимая из ее рук чашку с дымящимся чаем, и упомянутой Кандиде захотелось провалиться сквозь землю. К счастью, ее спасло появление профессора эстетики, доброго и чуткого старикана, который облапил Бальтазара и, невзирая на слабое сопротивление, потащил влюбленного в другую залу. Кандида вздохнула с облегчением. Любовное томление меланхоличного студента порядком ее раздражало. Она с ужасом думала о том дне, когда Бальтазару вздумается открыть ей свои чувства. И, судя по тому, как он нарядился – бархатный камзол, начищенные сапоги, завитые волосы, расчесанные усики! – как бы этот день не пришелся на сегодня! Но не успела Кандида порадоваться избавлению от страдающего студента, как ей преподнесли очередной сюрприз. И сделал это ее собственный отец, Мош Терпин. - Милостивейшие государыни и государи, позвольте представить вам одаренного редчайшими способностями юношу, которому не составит труда сникать вашу приязнь и расположение. Этот молодой человек, господин Циннобер, только вчера прибыл в наш университет, где предполагает изучать право! – возвестил он. Кандида придала своему взору выражение приветливой веселости и принялась разглядывать «господина Циннобера». Это был на редкость уродливый молодой студент – невысокого роста (его голова находилась на уровне локтя Кандиды), с широкой горбатой спиной, большой головой на короткой шее и по-паучьи тонкими ручками и ножками. Выражение маленького бледного личика у него было самодовольным и неприятным, а разряжен он был еще и почище Бальтазара, да еще и с изящной тросточкой. Кандида предположила, что этот новый студент, очевидно, должен являть собой настоящее светило юриспруденции, чтобы заинтересовать Моша Терпина. Странно, но именно Бальтазар отчего-то завел с Циннобером беседу. Меланхоличный студент любезно осведомился, как тот пережил падение с лошади, а малыш, запрокинув голову (Бальтазару он приходился примерно по пояс), заявил сиплым басом, что не падал ни с какой лошади, и вообще прекрасный наездник. Далее он решительно развернулся, не менее решительно споткнулся о собственную тросточку, по-жабьи свалился у ног Бальтазара и беспомощно закрутился на скользком полу, пытаясь подняться на кривые ножки. Бальтазар, конечно же, бросился его поднимать, случайно схватил за волосы – и карлик завопил так, словно его, ей-богу, ткнули рапирой. И тут начались странности. Присутствующие гости от неожиданности повскакивали со своих мест, окружили почему-то не Циннобера, а Бальтазара, и принялись вопрошать, отчего тот орал как кошка, которой наступили на хвост (а вопль малыша-студента и вправду по тональности был изрядно похож на кошачий). Какая-то слабонервная дама даже рухнула в обморок. Бальтазар был совершенно деморализован. Кандида, вылившая весь свой нюхательный флакон на упавшую в обморок даму, заметила что-то про кошачий визг, но студент не оценил иронии и ответил ей диким взглядом. Он, верно, подумал, что Кандида, как и все, решила, что орал именно он, а не Циннобер. Кандиде, конечно, стало жаль бедолагу, и он протянула ему руку: - Какие, право, смешные люди бывают люди, что так боятся кошек. Бальтазар схватил ее руку и пламенно прижал к губам, источая томные вздохи и пламенные взоры. Кандида мгновенно пожалела о неосторожном жесте и поспешила отойти. Истинный же виновник переполоха, Циннобер, придвинул к дивану скамеечку и разместился там между двумя дамами, окидывая всех присутствующих горделивым взором маленьких черных глазок. Выглядело это весьма забавно. Вскоре сообщество совершенно отошло от происшествия с воображаемой кошкой и занялось своими делами. Спустя час-полтора в программе образовалась пауза, которую поспешил заполнить все тот же Бальтазар. Кандида не могла его узнать – обычно он просто ходил и томно вздыхал. Иногда вслух, думая, что она не слышит: «Кандида, сладчайшая Кандида!». Такая активность была удивительна. Но, право, лучше бы он молчал! Кандида, еще не отошедшая после пылкого лобзания ручки, с ужасом поняла, что влюбленный студент собрался читать стихи – что он и проделал весьма трагичными и патетическим тоном. По правде говоря, творение, вышедшее из-под пера влюбленного поэта, было не так уж и дурно. Рифма, размер – все было на месте. Но содержание! Кандиде ужасно хотелось провалиться под землю – Бальтазаровы вирши повествовали о любви соловья к алой розе. В чертах соловья явственно просматривался сам влюбленный, а в розе однозначно угадывались черты Кандиды. Ошибиться было невозможно - к тому же, сомнения совсем-совсем недогадливых гостей развеивал сам поэт, когда, донельзя увеченный собственным чтением, воздевал руки в стороны объекта своей страсти. Кандида сгорала со стыда. - Какое творение! – закричали все, когда он кончил читать. – Благодарим, благодарим, любезный господин Циннобер, за божественное наслаждение! Сомнений не было – если в первый раз падение Циннобера приписали Бальтазару, то теперь стихи Бальтазара про соловья и розу приписали Цинноберу. А тот, главное, вел себя как ни в чем не бывало и важно сипел: покорно благодарю, покорно благодарю! Только Кандида была не в том настроении, чтобы разбираться в этих странностях – она спешно искала пути к отступлению. Профессорская дочка критически не собиралась «одаривать нежной любовью» истекающее кровью сердце влюбленного соловья. А страсти тем временем нарастали: профессор эстетики сграбастал в объятия маленького Циннобера и сжал его от всей своей широкой души, стал прижимать к сердцу и целовать, называя первейшим поэтом на свете. Крошечный студент, которого, очевидно, сдавили в объятиях слишком сильно, бестолково сучил руками и ногами, крича что-то вроде: «Пусти меня, пусти меня! Мне больно, больно, больно! Я выцарапаю тебе глаза, я прокушу тебе нос!». Кандида поспешила ретироваться, но отец, Мош Терпин, оставил карточный стол и принялся расточать комплименты Бальтазаровым стихам. - Кто из вас, - вскричал профессор эстетики, - кто из вас, о девы, наградит поцелуем дивного Циннобера за стихи, в коих выражено сокровеннейшее чувство самой сильной любви? В черных маленьких глазках Циннобера, только что высвободившегося из медвежих объятий, обозначилась легкая паника завравшегося студента. Он, очевидно, представил десяток дам, бросающихся к нему с пламенными поцелуями. В томных же глазах Бальтазара – то, что его стихи приписали другому, до него еще не дошло - отразилась любовное томление, с губ сорвалось страстное «Сладчайшая Кандида»! «Сладчайшая Кандида» ощутила себя загнанной в угол. Ей совершенно не хотелось целовать Бальтазара. Что ж, даже этот мерзкого вида карлик, Циннобер, вызывал у нее меньше отвращения – он хотя бы не испускал в ее адрес томные вздохи! Решено! Кандида бросилась к Цинноберу, опустилась перед ним на колени и поцеловала того в синеватые губы. Занавес. Присутствующие дамы испустили восторженные ахи, джентльмены зааплодировали. Влюбленный Бальтазар завопил в возмущении, и, схватив своего приятеля Фабиана, увлек его в соседнюю комнату. Циннобер и Кандида отодвинулись друг от друга и обменялись далекими от симпатии взглядами. - Имей в виду, я знаю, что стихи не твои, - предупредила карлика профессорская дочка, когда тема стихов была закрыта, и гости пошли смотреть занимательные фокусы, которые демонстрировал Мош Терпин. – Их читал Бальтазар. - Тогда зачем ты меня поцеловала? – раздраженно сказал ей Циннобер. - А так мне пришлось бы целовать Бальтазара, - шепнула ему Кандида. - Ты, хоть и уродлив, хотя бы не слагаешь стихи о розах и соловьях, и не называешь меня «Сладчайшей Кандидой». Циннобер визгливо расхохотался, так, что едва не забыл принять полагающиеся Мошу Термину поздравления насчет фокусов, которые тот показывал. - Великолепно, превосходно, милейший господин Циннобер! – завопили гости решительно со всех сторон, и «господин Циннобер», отпихнув Кандиду, принялся раздраженно раскланиваться. Он то и дело поднимался на цыпочки и тут же снова опускался, весьма напоминая этим картезинского чертика. Стоило кому-то из гостей схватить его за руку, как некрасивое, напоминающее редьку лицо кривилось в гримасе отвращения. Но гости не обращали на это никакого внимания и продолжали превозносить «милейшего господина Циннобера» как лучшего музыканта и фокусника, превосходнейшего поэта и искусного физика. Отвернувшись от карлика, Кандида наткнулась взглядом на собственного отца, профессора Моша Терпина, который держал за руку меланхоличного Бальтазара и рассказывал ему о многочисленных достоинствах Циннобера и его благородном происхождении: - .. пастор, который вырастил его и рекомендовал мне, весьма таинственно говорит о его происхождении. Но только поглядите на его достойную осанку, на его благородное, непринужденное обращение! Он, без сомнения, княжеской крови, быть может, даже принц. Кандида перевела взгляд на карлика. Насчет непринужденного обращения отец не ошибался ни в коем роде: стоило кому-нибудь из восторженных гостей слишком сильно сжать тщедушные ручки Циннобера или со всей широтой души стиснуть его грудь, крошечный кривоногий «принц» пихался, ругался и плевался без малейшего стеснения. - Какая скромность! Какая скромность! – кричали на это гости. На правах хозяйки Кандида придвинулась к карлику; и в эту минуту доложили, что подан ужин. - Немедленно подойди и возьми меня за руку! – прошипела Кандида Цинноберу, с леденящим ужасом ощущая на себе страстный, ищущий взгляд Бальтазара. Циннобер неуклюже подковылял к Кандиде, неловко схватил ее за руку и повел к столу. - Только не вздумай целовать меня, - просипел карлик, но это все равно никто не заметил: все наблюдали за бегством расстроенного Бальтазара. Кандида ощущала неловкие муки совести: наверно, не стоило так обижать влюбленного студента. Но после ужасающих стихов о любви соловья к алой розе она опасалась догонять его, чтобы выразить слова утешения. К тому же то явно колдовское беспределие, что творилось у нее дома, требовало ее немедленного присутствия. - С тобой, «Циннобер», мы еще не закончили.