Папины кисточки

Сюэ Чжэнъюн — как мужчина весьма тщеславный — очень любит наряжаться. Борода всегда тщательно ухожена, подстрижена, причесана, уложена. Волосы на затылке — густые, блестящие, тяжелые — собраны в роскошный высокий хвост. Все, чтобы надпись на веере несла в мир истину. И гардероб Главы Пика Сышэн вдвое, а то и втрое больше, чем у его жены. Множество накидок, сшитые лучшими мастерами Пика, играют всевозможными оттенками синего — ткани на любую погоду, узоры под любое настроение. Широкие наплечники делают фигуру выше, шире, мужественнее. И куда же без украшений? Холодное, словно снежные вершины Пика, серебро отливает в прическе, в ушах позвякивают длинные серьги. Любимые — серебряный узор гор и синие кисточки, что шелковыми нитями ложатся в пальцы госпожи Ван, которая хранит их в шкатулке из теплого дерева. По давней целительской привычке женщина кладет каждую вещь на свое место. Каково же ее изумление, когда однажды утром муж растерянно замирает над пустой шкатулкой: — А где же... Пропали не только любимые серьги Чжэнъюна — нет ни кольца, чтоб хвалиться редкой синевы горным камнем, ни заколок, чтоб собрать рассыпанный по плечам водопад волос. Сюэ Чжэнъюн сбит с толку и чешет в затылке, путаясь пальцами в прядях. — Может, Овощная Булочка взяла поиграть? Госпожа Ван качает головой, хмурясь не менее озадаченно: — Она бы не смогла открыть лапой шкатулку. — Но полка-то низко, почти у самого пола. Достать до нее она могла, — возражает муж, задумчиво приглаживая бороду. Госпожа Ван окидывает взглядом полку и поджимает губы. — Может, ты не закрыла шкатулку? — не унимается Чжэнъюн, но стоит ему увидеть прищур жены, как мужчина тут же смеется и примирительно поднимает руки. — Ха-ха, я и правда не припомню, чтоб ты хоть раз что-то забыла!.. Госпожа Ван вдруг прерывает его речь, прикладывая палец к своим губам, и муж сразу утихает, вслушиваясь в звуки дома. Перезвякивание из соседней комнаты кажется им обоим знакомым. Съежившись так, словно это могло сделать его крупную фигуру хоть немного незаметнее, Чжэнъюн крадучись делает шаг к двери... ...и подпрыгивает от строгого голоса жены, беззвучно проскользнувшей раньше него: — Мэн-Мэн, что это у тебя? Решив, что скрываться смысла больше нет, Сюэ Чжэнъюн заглядывает в комнату и немедленно расплывается в улыбке. Его маленький сын, его гордость и счастье, уверенно держится перед сердитой матерью. На голове Сюэ Мэна красуется заколка Чжэнъюна с синими каменьями. Она регулярно съезжает то на лоб, то на затылок, но мальчик упрямо возвращает ее на макушку, где торчит тонкий хвостик волос. В ладошке Мэн-эр зажал ту самую серьгу с синей кисточкой, явно не зная, как и куда ее прицепить; вторая серьга уже висит на его поясе. — Это папины украшения, Мэн-эр, — смеется Сюэ Чжэнъюн. Госпожа Ван закатывает глаза: видно же, что отец журит сына нисколько не убедительно! И Сюэ Мэн, конечно, ему не верит. На детском личике расцветает широкая самодовольная улыбка. — Я знаю, папа. Я их взял, чтобы быть как ты! Госпожа Ван вздыхает, но не удерживается от нежной улыбки, растеряв весь свой укоряющий вид. А Сюэ Чжэнъюн восторженно хохочет и широкой ладонью треплет волосы Сюэ Мэна, сбив-таки несчастную заколку. — Ты обязательно будешь! Вот вырастешь, и папа подарит тебе эту шкатулку, обещаю! Под тихий умиленный смех матери Сюэ Мэн с довольной улыбкой обхватывает отца за шею. В этих теплых объятиях нежно звенит серебро гор на серьгах, своим сиянием вторя снегу горных вершин за окном, и эта мелодия отдается эхом в далеком будущем юного Главы Сюэ. Там, где чьи-то изящные пальцы будут так же украшать его шелком родных синих кисточек.