Совместные импульсивные порывы

Впервые Никита видит её на чей-то вписке. Даша слушает Гречку в наушниках, игнорируя орущий буфер с новомодным треком, хлещет какую-то синюю гадость из бутылки и посылает его нахуй, не выслушав ни слова. У неё чёрный лак на ногтях и волосы такие блестящие, что Никита едва сдерживает скулёж в ломающем желания прикоснуться. В пьяном помутнении он тянет ладонь к её волосам, на что получает резкую реакцию. У Никиты костяшки битые, и на скуле всё ещё простирается идиотский синяк, который он усиленно трёт, чтобы не исчезал — бережливо относится даже к месту её удара. Касается воспалённой кожи, словно вместо отпечатка ладони она оставила ему поцелуй. Через пару месяцев её переводят к ним в «центр». Казалось бы обычная грубая похуистка, но Никита смотрит не на это. Он подмечает то, как она избегает рассказов о себе и оттягивает и без того длинные рукава водолазок. То, как Даша пугается резких звуков. Вздрагивает, когда кто-то хлопает дверью за спиной или роняет вещи, поэтому Никита уже привык пресекать любые источники её триггеров заранее. А остальным отвечать «а то распиздится», путаясь в своих намерениях. Никита видит в ней что-то знакомое, такое же сломанное. Только по слухам становится известно, что в «центр» она попала за то, что залила перцовым баллончиком глаза однокласснику, пытавшемуся её изнасиловать. Потом этот одноклассник плюется кровью за гаражами, а Даша выслушивает предъявы, что это она подослала «этого рыжего гандона». Не сложно догадаться, какого именно. Особенно если этот «гандон» так яро реагирует на любого её обидчика — у Никиты раздуваются ноздри, сжимаются кулаки и уже через пару секунд летят в чужую челюсть. Ни «зачем», ни «спасибо». Даша просто подсаживается к нему на крыльце «центра» и кладет голову на плечо, совсем не зная, как поблагодарить иначе. Даша ни о чем не задумывается. Даша лишь знает, что с ним восполняет чувство защищённости, которого недодали в семье. И в благодарность всё лето водит в контактный зоопарк, мочить рукава в фонтанах и фотографировать бродячих котов, жмущихся друг к другу. Он учит её кататься на скейтборде и не упускает шанса напоить в театре. Всяко лучше альтернативы в виде непроглядных пьянок и драк. Сейчас грязные апрельские дни уже сменили пыльные закаты, провожающие лето. Никита, сидящий на лестнице в обнимку со своими коленями, чувствует, как Даша в своей манере опускается щекой на его плечо. — Пиздатое первое сентября, — изрекает она, подытоживая день. Они остались последними, когда группа «Б» совершенно случайно сорвала первосентябрьскую линейку и всем пришлось отбывать очередное наказание до позднего вечера. Никита болезненно вздрагивает, когда её ладонь касается его бока. Не успевает Даша спросить, как он вскакивает с насиженного места: — Всё нормально, — опережает её Никита, а она так же быстро встаёт следом за ним. Даша все знает — будь это просто побои от очередной стычки, он бы так не отреагировал. — Никит, — тихо зовёт она его, прося на себя посмотреть. Но вместо этого он лишь скользит взглядом по своим ладоням, красным от силы, с которой он всегда их сжимает. Даша стрижет ногти под корень, чтобы не оставалось полумесяцев — переняла эту привычку, пассивную агрессию и сейчас пытается перенять его боль. Потому что сигареты на двоих, ночёвки и одновременные ухмылки — непонятно, кто кого зеркалит. Потому что драки и взаимовыручка. Никита никогда не забудет, как Даша заступилась за него со сверкающими воинственно глазами, а он прижал ее разбитые костяшки к своим окровавленным губам. Обоим интересно, во что перерастут эти совместные импульсивные порывы. — Можно посмотреть? — просит она, а в ответ тишина, которую приходится расценить как положительный ответ. Совсем осторожно она поднимает край его футболки, открывая вид на синюю гематому. На язык напрашивается только одно: — Снова? Почему не заявишь? В ответ Никита запрокидывает голову наверх, устало и со злостью на то, что всё раскрылось, выдыхает. — Мать с ума сойдёт, — отвечает он, вспоминая последний разговор, когда она, вся в слезах и с фингалом под глазом смотрела на вырубившегося в пьяном угаре отца и просила не вызывать полицию. Каждый раз Никита боится, что окончательно сломают либо его, либо его ребра, либо сломается он сам, навредив отцу в порыве агрессии. А ведь ему просто нужны любовь и понимание. Даша подходит ближе и нежно касается подушечками пальцев его сжатого кулака, проникает внутрь, мягко прося расслабить пальцы. Сколько раз она незаметно для остальных касалась его руки в наивной попытке успокоить и отрезвить, когда назревал очередной конфликт. А потом все равно сидела на краю старой ванны и обрабатывала его новые ссадины? Никита подмечает, что её волосы пахнут шампунем с мендалем и отблески в её глазах. Никита вдруг обхватывает её ладонь своей горячей, и они цепляются, переплетая пальцы. — Не позволяй обращаться так с собой, — просит она и смотрит в глаза, вторя его состоянию. Никита вроде кивает и опускает голову, а потом подносит её ладонь к своим губам и целует, пытаясь выразить всё, что чувствует. Улыбка сама появляется на её лице, но так же быстро пропадает, когда она касается этой рукой щеки парня, а его глаза застилает пелена чувств — Никита тянется и целует её. У него губы плохо слушаются, а пальцы, как деревянные, и касаться Даши чуть ли не страшно. Страшно сделать ей больно, страшно сближаться с кем-то — оба этих страха борются то ли друг с другом, то ли против Никиты. А поцелуй выходит нежным, нужным и бесконечно осторожным.