Сто одна

Звонко стучали клавиши печатной машинки, оставляя оттески букв на бумаге. Кажется, это длится уже больше часа, прерываясь на то, чтобы лист со злобой вырвали, скомкали и отбросили в сторону. Работа совсем не шла. Не помогала даже прогулка по дому, вокруг дома, а иногда и вовсе в лесу… Вдохновения не было. Может, кончились темы? Но это не так. Ридель Зиберт всегда знал, чему можно посвятить роман или коротенький рассказ. Конечно же, о том, каково было в окопах, когда снаряды дождём падали на землю, разрываясь и поднимая в воздух клочки почвы, а иногда и ошмётки тех, кому не повезло оказаться не в то время, не в том месте. Обычно каждый его рассказ был наполнен страхом и болью. Парень вкладывал душу, с ужасом вспоминая те года, когда он был ещё совсем молодым. Какой уж молодым. Он был ребёнком. Всего пятнадцать лет отроду, а он уже с панцерфаустом ждёт приказа. Нередко приходилось доставать свою старую шинель, рассматривать её и с особой нежностью и даже забавой, отмечать заплатки и потёртости, прекрасно помня, в каком году и в каком бою появилась та или иная дырка. А потом, уже после боя, заботливо штопать её, ведь второй такой не выдавали. Были ещё «трофеи», но эта шинель навивала самые сильные воспоминания. Зиберт в ней и в бой ходил, и уходил в отгул, и даже спал в ней. Все прекрасно знают, что солдатская шинель — универсальная вещь. Рукав под голову, одной стороной накроешься, ноги под себя подожмёшь и вот, чем тебе не спальный мешок? Ну а что ещё делать, когда плащ-палатки под рукой не было? Тут-то и оно. В общем, обычно источником вдохновения служила шинель. Но даже сегодня она не навивала не единственного воспоминания, которое было бы способно заставить писать быстрее и с большим удовольствием. Всё просто заканчивалось на первой же строчке. Удручал ещё тот факт, что издательство наверняка в очередной раз откажет в том, чтобы напечатать книгу. Романы Зиберта были схожи с Ремарком, а Ремарк, как известно, при нацистском режиме не очень поощрялся. Ах, да… Режим. Война закончилась в сорок пятом, только вот радовался один Рейх. Он одержал победу. Новейшие технологии, идеологически верные солдаты, а так же ребята из Гитлерюгенда, слепо следующие приказам, с лёгкостью бы дали фору любой другой стране. Но особой радости Риделю победа эта не принесла. Нет, сначала он, как и все, был счастлив, ведь война позади, теперь не надо каждый день судорожно молиться, чтобы ты не превратился в сито или вовсе в кровавую кашу. А потом стала всплывать куча проблем. Режим был уже не таким жестоким, как в военное время. Теперь-то Рейх с корнями укрепил своё господство в Европе, так что особо бояться диверсий не стоило. Но и свободы как таковой не было. Книги всё так же подвергались жестокой цензуре, а какие-то и вовсе не издавали. Но душа Риделя требовала свободы и правды, но за такую свободу можно было и в Бухенвальд отправится. Было до слёз обидно, когда рассказов из десяти согласились опубликовать лишь малую часть, которая была посвящена не жизни в Академии или выживании в окопах, а каникулам в родной деревне. А там не было и доли того, о чём хотел сказать Зиберт. Просто маленькие рассказы, чтобы отвлечься от чего-то, как говорил сам парень, более серьёзного. Туда Ридель не вкладывал какой-то морали, если не учитывать что-то в духе: «Не ходите в лес в одиночку, ещё и ночью, ещё и без фонарика». В общем, рассказы эти больше походили на повести для детишек. Если вырезать грязные словечки, в некоторых местах ругательства, да и в целом подкорректировать текст, чтобы дети легче воспринимали написанное. Риделю и это предлагали. Но стоит ли говорить, что он наотрез отказывался? Его рассказы не были нацелены на детей, а на таких же взрослых, которые жили в то время и сполна могли прочувствовать то, что Зиберт закладывал в строчки. Хоть и не было серьёзной морали, но было тёплое чувство ностальгии. И было уже не важно, жил ты в Котбусе, Кёльне или вовсе Берлине. Всех связывало детство. Тогда каждый мальчишка с гордостью носил коричневые рубашки, значки Гитлерюгенда, а так же повязку на левом плече… А ещё больше радости и трепета доставлял нож. Сначала его получали только те, кто хорошо учился и мог отличиться во время военной подготовки. А потом его стали выдавать всем в самом юнгфольке. Но даже тогда этот нож казался чем-то сокровенным. Риделю, а так же его одноклассникам, достались ножи с гравировкой. До 38-го года на все ножи наносилась воинственная надпись «Кровь и Честь». Но помимо вычурной формы ребят связывала жизнь вне Академий. Дома все скидывали форму и надевали то, что будет не жалко порвать или испачкать, и бежали на улицу, к друзьям. Ридель тоже не был исключением. Когда все яблоки были собраны, а дома прибрано, парень сразу же пропадал из дома до самого вечера, а иногда и вовсе не возвращался до утра. Даже тогда, под натиском жестокой пропаганды, все они были счастливы. На них, на детей тридцатых и сороковых, нацелены те рассказы, далеко не на нынешних детей, которые не поймут. Они и сейчас бегают по улицам, дерутся, но это словно что-то другое. Но только это и получилось опубликовать, другие рассказы парня наотрез не принимались. Не соответствовали режиму, видите ли. И это удручало. После каждого отказа Ридель подолгу сидел в кабинете, у окна и смотрел куда-то вдаль. Так тоскливо, с такой обидой в глазах. Даже у Отто не получалось растолкать возлюбленного, отвлечь от печали. Это было бесполезно. И вот сейчас, Зиберт вновь смотрит в одну точку — печатная машинка. Только вместо тоски в глазах злость и даже отчаяние. Не идёт. Совсем не идёт. Хоть убей, ничего не выходит! Все слова будто повылетали из головы, образы солдат в окопах так же будто покинули разум. Идеи превратились в липкую, непонятную субстанцию, из которой не получалось выловить чего-то стоящего. Хотелось просто перевернуть машинку, отбросить в сторону бумаги, разорвать всё, что издательство в очередной раз не приняло. Безмозглые скоты! Они совершенно ничего не смыслят в творчестве! И фюрер… А ведь сам был художником, уже ему ли не знать о том, как больно и неприятно, когда твои труды не принимают, говорят, что это не стоит и марки, что оно «не подходит режиму»? Да какие к чёрту рамки в творчестве? На рамки есть точные науки, машиностроение, этикет. А творчество… Творчество это душа. Это внутренний голос человека, а иногда и крик. Истошный, животный, ужасный крик, который хочется, нет, нужно! Нужно выплеснуть на бумагу, чтобы люди прочувствовали, чтобы поняли… Чтобы услышали! Но теперь даже внутренний крик следует держать под замком, чтобы никакой случайный гестаповец не запёк тебя на курорт концлагерного типа. И ведь там, в концлагерях, теперь куда больше таких, как Зиберт. Тех, кто решился дерзнуть и пойти против режима. Но им ещё больше не повезло с издателями. Если Риделя просто пинками гнали из кабинета, то тех пинками гнали в грузовики, а после и в поезда. Зиберт один раз раз видел, как такого же молодого парня выводили из его же квартиры гестаповцы, а после садили в машину. Уже было ясно, куда ему дорога. Это наводило ужас. Ведь парень и знать не мог, когда окажется следующим. Но сильнее его это злило. Злило так, что он с большим усердием принимался писать. Клавиши уже не стучали, а жалобно хрустели под пальцами, бумага в порывах агрессии становилась мятой. Они не были там! Не были в окопах, не слышали взрывов! Они в это время отсиживались в канцелярии, набивая животы всевозможными блюдами и запивая дорогущим вином. А другие в это время довольствовались парочкой сухпайков, и то, в лучшем случае. Злость вновь закипала, заставляя сжимать на голове волосы, согнувшись над этой чёртовой машинкой. Казалось, что ещё чуть-чуть, и Зиберт действительно сорвётся, как пёс с цепи, и превратит свой кабинет в полную разруху. Свалит шкаф, перевернёт стол, выкинет это устройство дьявола, именуемое пишущей машиной, в окно, а бумаги сожжет прямо здесь, посреди всей этой разрухи. А затем, когда вся злость выйдет, оставляя без сил, опустошённый Зиберт, как и всегда, просто расплачется. В этой стране нельзя говорить правду. Даже не о политическом устрое, а о том, что творилось на полях боя… Конечно, ведь после этого эсэсовцы перестанут казаться такими величественными героями, которые ничего не боялись и рвались в бой. А ведь не было в этом ничего романтичного, как это показывают. Все были в грязи, крови, а так же ужасно напуганы. Даже самые смелые и отчаянные боялись. Их трясло, они плакали. Уж совсем не вяжется с образом, в котором они предстают в обществе? Но тут на плечи Зиберта кто-то положил ладони, заставив парня вздрогнуть всем телом. Конечно, это был не кто иной, как Отто. Ридель был так погружён в свои мысли, был так зол, что даже не заметил, как Фишер вошёл в кабинет. — Боже, Ридель, тебя всего трясёт… — вздохнул Отто и, слегка склонившись, поцеловал возлюбленного в макушку. — Тебе нужно отдохнуть. — Но Отто… — Ридель медленно выдохнул, расправил плечи и повернулся к Фишеру, смотря ему прямо в глаза. Было непривычно видеть его таким сосредоточенным. Хоть волосы Фишера вновь были растрёпаны и торчали во все стороны, взгляд был серьёзен и, кажется, так же печален. Он прекрасно понимал любимого. — Никаких «но», Зиберт. Тебе нужно отдохнуть. — Но я уже с неделю ничего не писал!.. — Ридель хныкнул и упёрся лбом Отто в живот, а дрожащими руками он робко приобнял его. — Я не могу! Я и так сижу у тебя на шее! — Ты мне по дому помогаешь, гений! — Отто слегка нахмурился, а Ридель, видимо, не придумав, что ответить, замолк. — Пошли спать… Зиберту ничего не оставалось, кроме того, как молча согласиться, поднявшись и несколько виновато посмотрев на Отто. Фишер, в свою очередь, вновь вздохнул, мягко улыбнувшись, и направился в спальню, держа Риделя за руку. Дом у Фишеров был большим, но при входе туда было ясно, что тут живёт охотник: в гостиной висели головы животных, которых отец Отто считал редкими, потому не мог не похвастаться перед гостями тем, что некогда смог выследить лося; помимо парочки голов были так же оленьи рога, только вот они уже были найдены случайно. Висели картины, так или иначе связанные с охотой или лесом, а над камином красовалось ружьё, причём, очень красивое. На нём была гравировка: причудливые завитки из серебра по краям, а ближе к центру — травинки и листья, а в самом центре было два волка. Кроме того, узор продолжался на стволе, рычаге и прочих деталях ружья. Со слов Ганса, так звали отца Отто, ему это ружьё подарили товарищи. Только вот мужчина ни разу не ходил с ним на охоту — жалко было. Потому с тех самых пор ружьё и висит над камином, а ходил Ганс со своей самой первой, хоть и старой винтовкой, которое потом и вовсе перешло Отто по наследству. Это ружьё, в свою очередь, было ничем не примечательным, в некоторых местах потёртое, иногда его клинило, но, как говорили оба Фишера, приносило удачу. Второй этаж был уже менее презентабельным, но не менее уютным. Хотя, справедливости ради, кабинет отца, а ныне кабинет Зиберта, был обставлен так же, как и зал. Войдя в комнату, Ридель начал сбрасывать с себя одежду, небрежно кидая её на стул. Обычно так поступал Отто, но сегодня они будто местами поменялись — Фишер аккуратно складывал свои вещи на тот же стул-вешалку. — Боже, я так устал… — с этими словами Зиберт упал на кровать и сразу же обнял подушку. — Я представляю, — с некой насмешкой промурлыкал Отто и лёг рядом с Риделем. — Ну, ничего, сейчас поспишь, отдохнёшь и наверняка придумаёшь, чего написать. — У тебя всё так легко… — Ридель вздохнул, поворачивая голову к Отто, который тут же чмокнул его в губы, заставив Зиберта покраснеть. — А что, должно быть сложно? — Фишер ухмыльнулся и, подвинувшись ближе к Зиберту, вновь поцеловал его, только уже в плечо. На вопрос Зиберт ответил лишь тёплой улыбкой и таким же тёплым поцелуем в лоб. Они молча лежали, рассматривая и любуясь друг другом. Ридель — с нежностью, а Отто — с некой задумчивостью. Лёжа в полумраке, молча, они всё равно ощущали всю ту любовь, которую испытывали друг к другу. — Слушай… — вдруг нарушил тишину Отто, приподнявшись на локте. Он заулыбался, а вся серьёзность куда-то испарилась. — А я ведь уже давно не пересчитывал твои родинки! Ридель от такого заявления тихо хихикнул в ладонь. — Что, думаешь, новые появились? — А как же? — Фишер игриво ухмыльнулся и навис над Риделем, заставив щёки того вновь вспыхнуть алым. — Позволишь? — А у меня есть выбор? — Ридель прикрыл глаза и усмехнулся. — Конечно, позволю. Отто слегка прищурился, довольно улыбаясь, и принялся за отсчёт. — Раз… — прошептал он, поцеловав Зиберта в шею. Ридель тихонько вздохнул и в предвкушении закусил губу. Фишер мельком глянул на любимого и положил руки ему на талию, слегка погладив. Он продолжил. Шея, плечи, лопатки… Родинок у Риделя действительно было много. Каждую из них Отто целовал, не забывая посчитать. Пятнадцать, двадцать… И ведь это только начало. Парень не ограничивался поцелуями — его руки блуждали по всему телу Риделя, начиная от талии и заканчивая грудью и плечами. Отто гладил, слегка массировал или вовсе нежно сжимал. Зиберт был далеко не против, ему это ужасно нравилось. Вскоре комнату и вовсе стали наполнять тихие, но сладкие стоны, давая Отто знать, что он делает всё правильно. — Тридцать четыре… — в очередной раз прошептал Фишер, одарив горячим поцелуем поясницу Зиберта, и аккуратно оттянул резинку трусов, слегка приспуская их. Руки вмиг оказались на ягодицах Риделя, слегка сжимая их, а стоны становятся громче. Вновь поцелуи, а так же на этот раз Отто позволил себе одну наглость — укусить Зиберта. — Тридцать пять, тридцать шесть… — Фишер… Смущаешь. — Но я же собрался посчитать их все, верно? Бёдра Отто обходил стороной. Их он всегда оставлял напоследок, зная, насколько они у Риделя чувствительные. Фишер мог лишь, издеваясь, чмокнуть, даже не считая, и услышать от возлюбленного недовольное мычание. Это его забавляло. Сорок… Отто целовал голени Зиберта, а чтобы тот не особо жаловался, всё-таки уделил внимание и бёдрам, только вот просто поглаживая их. Но даже этого было достаточно, чтобы заставить Риделя стонать громче. — Пятьдесят два… — Фишер выпрямился и посмотрел на красное лицо Зиберта. Тот тяжело дышал, косо поглядывая на Отто, и сжимал в руках подушку. Удивительно, что его так быстро и так легко заводили простые поцелуи. — Давай, переворачивайся. — Боже, Фишер… — Ридель тяжело вздохнул и перевернулся на спину. — Ты… Ты просто прекрасен. — Я знаю, принцесса, — Отто даже слегка покраснел от такого комплимента и поцеловал Риделя в щёку, дважды. — Пятьдесят три, пятьдесят четыре. Вскоре Фишер наконец перестал томить Зиберта и приступил к бёдрам. Для удобства Риделю пришлось слегка раздвинуть ноги, отчего щёки стали краснее мака, а сам он смущённо отвёл взгляд в сторону. — Ну что такое, солнышко? Будто в первый раз, — Отто погладил Риделя по внутренней стороне бёдер, совсем немного не доходя до паха, и принялся целовать уже их. — Нет, просто… — Зиберт не успел договорить. Он вновь простонал, слегка закатив глаза. — Отто… Боже, Отто, ты меня так с ума сведёшь. — А ты меня уже свёл… Стоны становились громче, а Отто, кажется, уже и не считал родинки вовсе, а просто целовал Зиберта. Его руки вновь разгульно бродили по телу парня, остановившись на груди. Фишер слегка сжал её, с довольным лицом смотря на то, как Ридель в очередной раз закатывает глаза. Но вдруг, через пару минут, Зиберт начал аккуратно отпихивать Отто от себя. — Стой, стой, стой… — залепетал он, шумно выдохнув. — У меня так и встать может, а мы, вообще-то, спать собирались. — Боже, Зиберт, — Отто закатил глаза, вздохнув, но отстранился и вновь лёг рядом с Риделем. — Умеешь же ты обломать. — Ну прости, — парень мягко улыбнулся и поцеловал Фишера в щёку. Он всё ещё был красный, а каждый вдох давался ему с каким-то трудом. — И сколько же ты насчитал на этот раз? — Всё столько же, — Отто полуприкрыл глаза и аккуратно поправил прядь волос Риделя, убирая её со лба. — Сто одну.