Смерть между его рёбер.

Чу Ваньнин ни раз слышал о том, как проходит беременность у омег и гамм, как это влияет на их здоровье и поведение. Однако, конечно, в связи с тем, что он сам никогда не планировал заводить детей, да и с юного возраста гамма подавлял в себе свою сущность, не думая, что может с таким столкнуться, подобное состояние смогло его удивить. Или даже отчасти напугать. Ему не приходило все это в мудрую голову, пока Ваньнин сам же не натыкается на это осознание, что оказалось подобно ударом головой о стену. Гамме всё ещё приходится свыкаться с мыслью, что внутри него растёт маленький организм. Что это всё же случилось, несмотря на нулевые шансы. Ваньнин замирает возле своей кровати в Павильоне Алого Лотоса, на которой обычно хламом валяются нужные ему инструменты. Не валяются, а лежат в своём нужном порядке. Но Чу моргает несколько раз, невольно опуская руку на живот, спрятанный под несколькими слоями белых одежд. Ваньнин уже несколько недель замечает, что запах дождя и грозы в его домике потихоньку исчезает, выветривается, и это почему-то очень плотно заседает в голове. Старейшина Юйхэн не думает об этом круглые сутки, нет, такие мысли мелькают в секундном замешательстве. Чу Ваньнин может работать над новым механизмом, или ужинать в одиночестве, и вдруг резко подумать: «Чего-то не хватает…», а потом вздохнуть всей грудью, заметив отсутствие привычных феромонов. Такие мысли исчезают сразу, ведь большую часть времени он проводит в спальне во Дворце Ушань, где каждый угол, каждая ткань, стены, — всё это впитало в себя приятный и знакомый запах. Но именно сейчас Учитель, тупо уставившись на свою кровать, видит на ней скомканную ткань чужой дорогой одежды. Тёмный плащ с золотыми узорами, незамысловатая белая рубашка из льна, что явно ему велика. Это ведь не его одежда. Откуда она здесь? Мужчина в ужасе хватает ткань пальцами, намереваясь избавиться от элементов чужого гардероба, но застывает на полпути, почуяв этот запах. Неприятный узел, что давно закрутился в его животе, медленно расслабляется, а напряжение уходит с плеч и забитых мышцах на спине. Точно душа покинула тело, уступив место обманчивому спокойствию. Вдыхает всеми лёгкими запах дождя Ваньнин не специально. Тут же возвращается к кровати, вдруг вспоминая, что захватил с собой одежду Мо Жаня пускай и невольно, но именно с целью оставить рядом с собой иллюзию чужого присутствия. И это понимание захлестывает его самым настоящим, жгучим стыдом. До покрасневшего лица, пылающих ушей и быстро бьющегося сердца. Чу Ваньнин чувствует себя мало того, что вором, так ещё и совершенным бесстыдником! Однако, избавиться от вещей у него так и не получилось. Он оставляет одежду, пропитанную запахом его Альфы, на кровати, тут же убирая оттуда весь хлам и заваливая её мягкими подушками. Беременность ощущается странно. Действия, которые он сам от себя не ожидает, лёгкая неожиданная улыбка в уголках собственных губ, тепло, что разливается по всему телу. Мания к запаху костра и догорающей свечи. А ещё постоянная боль в пояснице и плечах, и ко всему этому неудержимый аппетит. Последнее его не то, чтобы расстраивает. Чу Ваньнин за последние месяцы набрал немного в весе, спрятав наконец выпирающие рёбра, а после обнаружил, что и мышцы на ногах и на руках стали крепче. Не такие, как в его прошлом, но и это было уже не маленькое достижение. Почтенный Бессмертный Бэйдоу буквально чувствует, как наполняется силой каждая клетка его тела, и весь секрет, скорее всего, был именно в огромном духовном потенциале ребёнка, что он вынашивает. У него не было сомнений в том, что малыш родится Альфой. Но о родах думать не хочется вовсе — до этого ещё нужно дожить. Время идёт крайне быстро. Пока Ваньнин читает самые разные книги и размышляет о том, как избавить своего супруга от проклятия, не навредив при этом ребёнку, его живот растёт. И это тоже немного напрягает. Несмотря на то, что прошло уже семь месяцев, Ваньнину все ещё непривычна мысль о том, что внутри него целая жизнь. Что-то мягкое, чистое, невинное. Обладающее силой, в будущем — характером и… Внешностью. В груди щемит только от мысли, что его сын или дочь могут быть похожи на Мо Жаня. Такие же красивые, выдающиеся. Опасные. Старейшина мотает головой, подоткнув себе одеяло под бок, чтобы было мягче, и закрывает тяжёлые глаза. Сонливость стала частым явлением, а он ведь только отужинал, так и не дождавшись Мо Вэйюя в его спальне. Чу Ваньнин почти неосознанно утыкается носом в чужую подушку, что сохранила в себе свежий запах тёмных волос. Последние месяцы оказались настолько спокойными, насколько из-за этого и тревожными. Все было слишком… Хорошо? В его случае — да. Тасянь Цзюнь, несмотря на его переменчивое поведение и настроение, за это время еще ни разу не заставил своего бывшего Учителя истекать кровью или реветь от боли. И это не могло не пугать. Чу Ваньнин привык к оскорблениям, привык, что в любой момент его могут взять силой где угодно, и, пускай грубость в постели не исчезала, но Мо Жань, словно заботясь о своём Наследнике, не сделал за это время ничего вон выходящего. Не могла же его так изменить беременность Чу Ваньнина? Мужчина хмурится, проваливаясь в дрёму. От тревоги все ещё пульсируют виски, а навязчивый орган в груди тяжело бьётся, разгоняя по внутренностям бабочек. Что-то вот-вот случится, и этого будет не избежать. Если… Если Мо Жань так реагирует на его беременность, то что было бы, признайся Чу Ваньнин в своих бесполезных чувствах? Смогло бы это хоть что-то поменять? Нет. Ненависть Императора стала бы только крепче, а насмешки — чаще. Как в его глазах бесчувственный, чёрствый Учитель может кого-то любить? Тихий кашель вырывается из лёгких лезвием, приходящим по горлу. Внутри от Ваньнина почти ничего не осталось, и ему срочно нужно предпринять хоть что-то, чтобы спасти ребёнка. Дверь в спальню с грохотом открывается в тот момент, когда Старейшина Юйхэн уже начинает видеть сны о своём прошлом. Или же что-то выдуманное? Картинки, где он в незнакомом гостином дворе целует привычные губы, пока за хрупким окном упрямо льёт дождь. Или же там, где он стоит на мече, ощущая на себе крепкие руки, не дающие свалиться вниз. Так спокойно и безмятежно, что не хочется открывать глаза. Но это все остаётся иллюзией пряных снов. Чу Ваньнин поворачивается на шум, пытаясь сфокусировать взгляд, и тут же натыкается на нечитаемое выражение лица Мо Вэйюя, в руках которого поднос. Рот тут же набирается слюной от сладкого, аппетитного запаха. — Спишь в самом разгаре дня, Чу Ваньнин? — усмехается Мо Жань, опуская одну ногу на кровать, придавливая своим весом матрац, чтобы после подогнуть её под себя и сесть. Мужчина, облаченный сегодня в обычные темно-красные одежды, опускает рядом с севшим Чу Ваньнином поднос. — Попробуй. Тебе ведь нравятся пирожные. Гамма переводит сухой взгляд на поднос. Вкуснейшие османтусовые пирожные, «лунные» пряники, сладкие рисовые шарики, — всё это в один миг покоряет всю сущность Учителя, едва не заставляя глаза феникса вспыхнуть жадным блеском. — Я не голоден, — отрезает Чу Ваньнин, отворачиваясь поднятым подбородком в сторону. Ему до стыда сильно хочется впиться зубами в сладости, которые он видит так редко, но в голове не ускользает мысль о том, что Мо Жань ищет новый способ его унизить и поиздеваться. — Прекращай строить из себя саму гордость, Ваньнин, — в голосе Императора, нахмурившегося от детской обиды, мелькают стальные нотки. — Этот Достопочтенный несколько часов простоял у печи. Попробуй, иначе мне будет крайне… Досадно. Конечно, последние слова звучат так, словно у Учителя нет никакого выбора. Да и почему словно? Но Старейшина сводит брови, кидая взгляд из-под ресниц на своего супруга. В солнечном сплетении что-то дёргается от ощутимой горькой тоски и нежности. Он готовил ему сам?.. А затем вдруг чувствуется неслабый толчок в животе. Словно подгоняющий попробовать сладость. А затем ещё один! Яблоко недалеко упало от яблони… Они оба просто издеваются над ним. К этому тоже привыкнуть Чу Ваньнин ещё не успел. Поэтому с губ срывается тихий вздох, когда удар по внутренностям оказывается слишком сильным. — Что такое? — Мо Жань в миг становится серьёзнее, замечая, как хмурится его Учитель, поджимая губы и чуть сгибаясь. — Всё в порядке… Ох, — он приподнимает брови, чувствуя сразу несколько толчков, а затем такое шевеление, словно Наследник не просто пинается, а накручивает внутри целые круги. — Успокойся, — строго шипит Учитель, кладя ладонь на живот, но в ответ на его недовольство он получает только пинок под ребра. Чу Ваньнин резко выпрямляется, когда вдруг чувствует, что поверх его ладони легла другая, горячая и широкая. Он поднимает взгляд на лицо Мо Жаня, почти переставая дышать. Тот выглядит сосредоточенным, но с каким-то озорным блеском в фиолетовых глазах смотрит на живот, проходясь по нему большим пальцем и вызывая мурашки. — Сюн Хайцзы, тебе стоит дать Нянцинь* поесть и отдохнуть. Это понятно? Голос, звучащий бархатно, но требовательно, оказывается наполненным чем-то новым для Чу Ваньнина, от того он так удивляется, рассматривая чужие ресницы. Мужчина даже не сразу понимает, что ребёнок в нем потихоньку успокаивается, словно послушавшись. А ещё Старейшина Юйхэн чувствует, как комната наполняется успокаивающими феромонами Альфы. Слишком легко вдруг становится между рёбер. — Вот так. Хороший мальчик. Слушайся этого Достопочтенного, — довольно кивает Мо Вэйюй, а затем резко поднимает взгляд, встречаясь им с Ваньнином, что рассматривает своего мужа с особой внимательностью. Карие глаза, к слову, тут же отводятся в сторону, а уши краснеют. — Ешь, Ваньнин. Широкая ладонь исчезает с живота, оставляя после себя лишь иллюзию теплоты. А вот внутри всё покрывается холодной коркой. Происходящее чересчур нереальное… Словно вымышленное его воспаленным разумом. — С чего ты… — голос обрывается, а взгляд старается зацепиться за что-то, лишь бы не за Тасянь Цзюня, что слабо щурится. Чу Ваньнин прочищает горло, взяв пальцами одно пирожное с совершенно бесстрастным выражением лица. — С чего ты решил, что это мальчик? — Конечно, это мальчик, Учитель! — смеётся на его слова Мо Вэйюй, чуть не переворачивая поднос, от чего у Ваньнина сердце делает кульбит. Хоть бы не упало! — Этот Достопочтенный знает, что ты носишь его сына. Иначе быть не может. — Но что, если это девочка? — Чу откусывает кусочек сладости, ощущая мягкий, словно воздушный, крем. Идеально. Настолько вкусно, что хочется плакать. — Тогда она будет первой красавицей в мире, — с улыбкой говорит Мо Вэйюй, внимательно наблюдая за тем, как уничтожаются его кулинарные шедевры. — Ваньнин, я хочу назначить теб- Только вот белый крем, застывший у губ Ваньнина, вмиг окрашивается алыми пятнами. Старейшина роняет пирожное из пальцев, хватаясь за грудь, по которой мечом прошлась резкая боль, рассекая кожу. Он кашляет, выплевывая кровь, хрипит и чувствует, как сжимает спазмами горло. Как же больно и неожиданно. — Чу Ваньнин?! Какого черта? — Император тут же поднимается полностью на кровать, переворачивая поднос, что звонко ударяется о пол. — Эй! Широкая ладонь хватает плечи, а другая пытается поднять лицо Учителя, схватившись грубо пальцами за подбородок. — Что с тобой? Это ведь не… Не пирожные. К сожалению, это даже не отрава. Это заставляющая выплевывать лёгкие любовь, что раздирает грудную клетку изнутри. Мо Вэйюй, склоняясь над задыхающимся Чу Ваньнином, не продолжает свою фразу, находя ответ на свой вопрос. Маленькая, небесно красивая алая бабочка срывается с чужих губ, но не успевает долететь и до конца кровати, как падает замертво. Тасянь Цзюнь сопровождает бабочку недоумевающим взглядом, наблюдает за тем, как кроха падает на простынь и в последний раз дёргается. Он переводит на Бэйдоу Ночного Неба взгляд уже совершенно другой — пронизывающий, осознавший, гневный. Чу Ваньнин почти инстинктивно вжимается лопатками в изголовье кровати, точно мечтая слиться с древесиной в одно целое под такой свирепой тенью в чужих глазах, под тяжёлыми феромонами. Однако, почти сразу осознавая, что он делает, Учитель выпрямляется, стирая длинным рукавом ночной рубахи кровь со своих губ. Спину, спрятанную за лёгкой тканью, обдаёт холодом. Не от сквозняка из окна, не от гуляющего по комнате свежего ветра. Ваньнин просто понимает, что убежать от вопросов и чужого гнева, что заполняет красным фиалковые глаза, уже не получится. Он столько лет тщательно скрывал «Четвёрку бабочек», но именно сейчас просто не удержал в себе кашель. Старейшина Юйхэн молчит, настороженно глядя на Мо Жаня исподлобья. Ему нечего сказать. Оправдываться? Не в его принципах, да и зачем? Пытаться напасть первым, пока хищник выжидает? Зачем? Он так давно держал в себе эту тайну, прекрасно зная, что от истины никому лучше не станет. Пускай уж Мо Вэйюй возненавидит его ещё сильнее. Более того, где-то в глубине души Чу Ваньнин даже чувствует облегчение, что всё раскрылось. Пускай и это чувство мимолетное. — Почему, Ваньнин? — звучит словно по-детски расстроенно, слишком растерянно. Так, что сердце в груди сжимается комочком, потрёпанным собаками котом. Вопрос настолько странный и неожиданный, что Чу Ваньнин лишь прикусывает щёку изнутри, отводит взгляд на свои окровавленные пальцы, даже не двигаясь. Как будто если замереть, то тебя не увидят. Однако, подбородок гордо поднимается сам по себе. — Кто этот человек? — Тебя это не касается, — равнодушно отвечает Гамма, сразу чувствуя, что последует за его ответом. — Не касается?! Ты — истинный Этого Достопочтенного! — вдруг кричит ему в лицо Император, перехватывая его кисть пальцами и дёргая на себя. Хватка настолько сильная, что Ваньнина передёргивает от едва слышного хруста. Брови сводятся сердито от боли, а поднявшийся взгляд становится острее лезвия. — Это ты так решил? Учитель Чу видит, как темнеет лицо напротив, а затем чувствует, как его откидывает назад, а удар, такой сильный и злой, обжигает кожу на лице. Голова после пощёчины тут же отворачивается в сторону, а рот снова наполняется кровью от прокушенной щеки и разбитой губы. Его, податливого, бессильного, Тасянь Цзюнь начинает трясти за плечи. — Ты принадлежишь мне! Просто отвратительно, — морщится Император, пока Чу Ваньнин думает лишь о тяжёлой руке, что прошлась по его лицу. — Ты настолько грязный, чтобы вынашивать Наследника, спать со своим Альфой, а любить кого-то другого? — его слова, наполненные безумием, обрываются звонким смехом. — Неужели ты действительно умеешь любить?! Что за чепуха?! Безответные чувства! Ты опустился настолько низко, мерзкий Учитель?! Скажи мне, кто это! Старейшина молчит, упрямо поджимая губы. Он буквально чувствует, как его обдаёт нехорошим жаром чужого тела. Горло сжимает спазмами от поднявшегося сильного запаха феромон. Душит, не даёт ни вздохнуть, ни выдохнуть. И боль от чужих слов застилает глаза противной пеленой. — Не скажешь ничего?! Как хочешь. Я выбью из тебя это имя. Император вдруг хватает его за тонкие лодыжки, тянет на себя, от чего Чу Ваньнин почти неслышно ахает, проезжаясь спиной по простыням. Его вдруг начинает колотить от происходящего, до тошноты внутри, до скользкого страха и разочарования. Тасянь Цзюнь в одну секунду избавляется от его белой рубашки, грубо поднимает ноги, закидывая себе на талию, пока Ваньнин старается оттолкнуть его руками в грудь, что не получается. — Нет! Мо Жань! Это же… Ребёнок… — сквозь попытки вдохнуть воздуха рычит Учитель, то пинаясь ногами, то толкая ладонями в плечи. Однако, мужчина, кажется, даже не обращает внимание на эти жалкие попытки оттолкнуть. Мо Вэйюй лишь растягивает губы в злой ухмылке, но его лицо перекашивает болезненная гримаса. — Не переживай, этот Достопочтенный не навредит своему ребенку. Ему достаточно знать, что его отец-гамма — шлюха! Чёртов Чу Ваньнин! В этом и дело, да? В твоей природе! Тебе ведь плевать, кто тебя будет трахать — Альфа или Омега! Плевать на то, что у тебя есть истинный! — как-будто в бреду шипит Император, а затем наклоняется к бледному лицу, чтобы вцепиться жадным поцелуем в мякоть искусанных губ. Нет, это… Это не поцелуй. Тонкие губы кусают до крови, глотают его кровь, не дают вздохнуть. Слова бьют по нутру явно чётче и сильнее, чем грубый поцелуй-укус, чем гуляющие по телу грубые руки, чем взгляд, полный нечеловеческой, кровожадной ярости. Его природа… Извращенная, странная сущность, которую он так пылко пытался подавлять. Ваньнин резко вспоминает: Тасянь Цзюнь, которого кидало из стороны в сторону в их первую брачную ночь, от удовольствия из-за того, что его Учитель под ним прогнулся, до обжигающей кожу ненависти, тогда сказал… Одурманенный чувствами, он целовал его и быстро шептал о том, насколько его Гамма особенный. Насколько он редкий и красивый. Но истина всегда оставалась истиной — он не особенный, а бракованный. Подделка. И это наносит такой удар, что Ваньнин даже на секунду прекращает сопротивляться, замирая, лишь бы не дать выход горячим слезам. Мо Жань впивается в его шею клыками, царапает кожу и заставляет сердце биться чаще от мимолётного испуга. Словно сейчас разорвёт его, сожрёт заживо, поглотит. Но страх не за себя — за это беззащитное и крохотное в нём. Чу Ваньнин тихо шипит, ощущая ещё один болезненный укус, пытается ударить локтем или схватить пальцами за волосы, чтобы больно оттянуть, но Мо Жань, распалённый обидой, ревностью и несправедливостью лишь сильнее вжимает тело в матрац, сминая руками бёдра и рёбра до ярких синяков. Чу Ваньнин, царапающий чужую шею, не может и представить себе, насколько сильно сейчас разрывает болезненное проклятие чужое сердце. Лёгкие Мо Вэйюя трескаются, расколотые ребра впиваются в мясо, а голова, налитая свинцом, болит до закружившейся комнаты. Подобно бродячему щенку Мо Жань в детстве хватался за сырую, грязную лепёшку, в страхе, что её отнимут, также и сейчас хватается зубами за своего Гамму. Ему принадлежит весь мир, самые уважаемые люди в ужасе кидаются ему в ноги. Каждая золотая монета, каждый чужой всхлип — всё его. Так почему же сейчас он, этот Достопочтенный Император, чувствует себя таким ничтожеством, зная, что сердце Учителя, что эти алые бабочки, убивающие самое последнее, что у него осталось, принадлежат кому-то другому? Его Учитель. Ваньнин. Ваньнин. Тасянь Цзюнь был первым, кто увидел его слёзы, услышал его мольбы, забрал его честь, его душу. Так почему же ему всё ещё нет места в этом израненном сердце?! Почему?! Мысли сменяются одна за другой, голоса в ушах кричат, скулят, просятся наружу. Он ненавидит его. Ненавидит всем своим нутром. Тасянь Цзюнь так отчаянно хочет свернуть своему Учителю шею, что пальцы болят и с трудом разжимаются. Старейшина вскоре даже двигаться перестаёт — ведь такое уже не в первой. Он отворачивает голову, жмурясь, и стараясь не думать о том, что будет после. Завтра, через месяц или три, ведь зная его тайну, Мо Вэйюй не просто разозлится от невозможности держать сердце Учителя под контролем, он просто окончательно свихнётся, пока не убьёт и его, и ребёнка. Чу Ваньнина неожиданно за руку тянут с кровати, а стоит наступить босыми ногами на холодный пол, как колени тут же перестают слушаться и сгибаться. Он не понимает, куда его тащат, просто следуя и поддаваясь. Чу видит, как напряжена чужая спина, как ходуном ходят желваки на скулах. Слышит каждое оскорбительное слово, пытаясь сглотнуть ком в горле. Его пихают полыхающим лицом в длинное зеркало, и Ваньнин, давно не видя своё отражение так близко, начинает дрожать. Он тоже зол, но этот отчаянный гнев ничто в сравнении с болью в рёбрах и растекающимся по венам разочарованием. Император, вставший сзади, хватает его за длинные, мягкие волосы, оттягивая голову назад и открывая искусанную шею. — Видишь это, Учитель? — глухо рычит Император рядом с ухом, и Ваньнин видит… Он видит своё отражение, себя совершенно без одежды, в синяках, всё ещё тощего, старого и некрасивого. Он видит показавшийся живот, видит тени под собственными глазами и синий, появляющийся синяк на лице. Мерзко. Гадко. До желания разбить руками зеркало, схватить большой осколок и вскрыть себе сонную артерию. — Ты ведь знаешь, что за метка на тебе? Большой палец Мо Жаня проходится по метке, надавливая, и Чу Ваньнин инстинктивно пытается уйти от грубых прикосновений. Конечно, Бэйдоу Ночного Неба знает. Он по привычке каждый день дотрагивается до метки на своей шее, словно убеждаясь, не исчезла ли она. Яркая, пылающая, истинная. Мо Жань оставил ему метку ещё в самую первую их ночь, поддаваясь страсти и желанию присвоить. Это не было обдуманным решением — связать свою жизнь с этим Гаммой, это было мимолетное упоение во власти и контроле. Желание пометить, обладать. Чтобы ни один Альфа не посмел взглянуть и в сторону его игрушки, его божества, его истинного, отца его ребёнка. Такая же метка есть и на бедре. Только если Чу Ваньнин был готов смириться с укусом на шее, то в том месте нет. Позорное, стыдное пятно, каждый день напоминающее, как низко он пал. Образцовый наставник, Великий Старейшина Юйхэн, один из сильнейших бессмертных. Теперь он просто Чу Фэй. Наложница, лишённая и глотка свободы. Каждую ночь раздвигающий ноги и ненавидящий себя за это. — Эта метка на тебе моя. Как ты… — Чу Ваньнин встречается взглядом с отражением Мо Вэйюя, стоящего за его спиной, и едва сдерживается, чтобы не вздрогнуть. Так смотрят охотники на свою добычу, изголодавшие звери на свежий кусок мяса. Так смотрят на злейшего врага и предателя. С такой же болью и яростью. — Как ты посмел любить кого-то другого? Предатель. Именно таков Чу Ваньнин сейчас в чужом, воспалённом сознании. Ведь у Тасянь Цзюня столько лет отбирали самое дорогое. Весь его Учитель должен доставлен ему одному, а по итогу этот равнодушный, кажется, не умеющий любить Чу Ваньнин плюнул ему в лицо, потоптался на нём ногами, позволив себе любить кого-то другого. Думать о другом. Желать другого. Это ощущение горькой ревности, обиды, отчаянья, — всё это наполняет каждую клетку тела, плавит его, отражается безумием в поднятых уголках губ. Мужчина вжимает Гамму в стекло, лбом в поверхность. Он докажет, что Чу его истинный. — Почему ты молчишь, Чу Ваньнин?! Почему ты молчишь! Кто он?! — кричит Мо Жань, хватая ладонью тонкое горло, чтобы сжать до хрипов. — Он… Он давно мёртв, — признаётся Старейшина, стараясь хватить воздуха губами. Он упирается ладонями в прохладную поверхность, чувствуя тазом, что к нему прижимаются бёдрами и крепким возбуждением. Ваньнин не солгал — человек, которого он любит, уже давно мёртв. Мертвы счастливые ямочки на щеках, мертв и блеск в смеющихся когда-то глазах. От его Мо Жаня, его Ученика, почти ничего не осталось. — Прекрати, Мо Жань, это бессмысленно, — вздыхает Старейшина Юйхэн, опуская голову и закрывая глаза. — Бессмысленно любить мёртвого человека! Что за чушь ты несёшь?! — низко говорит ему на ухо Мо Вэйюй, пока Чу Ваньнин распахивает глаза, невольно опуская взгляд вниз, на отражение. Он чувствует, — видит -, как между его бёдер скользит влажный, налитый кровью член. Вздох застревает в глотке, пока уши загораются от такой непристойной, ужасной в этой ситуации картины. Учителю вдруг становится так стыдно, что хочется спрятаться, забиться в угол, а не видеть собственное отражение — красное лицо, шея, покрытая пятнами и меткой, ярко-красные соски и, что хуже всего, поднимающийся собственный орган. Сзади уже чувствуется влага, и из-за этого хочется убить самого себя. Эта реакция организма на своего Альфу — совершенно не та сжирающая внутри дыра. — Ты не имеешь права умирать, Ваньнин. Я не разрешал тебе. Помнишь? Ты будешь жить столько, сколько захочет этот Достопочтенный! — рычит ему на ухо Мо Жань, а затем проходится языком по чувствительной родинке за ухом, кусая мочку, перекатывая языком и губами алую серёжку. Ещё одно доказательство того, что бежать Старейшине просто некуда. Нет. Что бежать и не хочется. Несмотря на боль, на унижение, на стыд и страх. Он останется со своим Безумием до последнего вздоха. Со своим истинным, с отцом своего ребёнка, с человеком, из-за которого он давится бабочками. — Это уже не тебе решать, — сипло говорит Ваньнин, а затем кусает губы, чувствуя толчки. Он ударяется лбом о зеркало, пока Тасянь Цзюнь крепко хватает его пальцами за бедра, скользя то между ними возбужденным членом, то меж влажных ягодиц. — «Четвёрка бабочек» убьёт меня, Мо Жань, и с этим ничего нельзя сделать. Слова сами срываются с языка. Старейшина ахает, жмурясь, когда следует особенно сильный толчок, а после — удар по зеркалу и рёв, режущий уши. Чу Ваньнин вздрагивает, стоит кулаку Императора встретиться с их отражениями, а стекло трескается паутиной. Несколько осколков падает в ноги, босые ступни тут же невольно на них наступают. Стекло врезается не только в пятки, но и в ладони, что всё ещё остаются на зеркальной поверхности. Ваньнин смотрит вперёд, пока Мо Жань неудовлетворенно вбивается в его бёдра, сжимая ладони на его талии с такой силой, точно вот-вот сломают это тело. Лишь на одну секунду приходит понимание — Тасянь Цзюнь сдерживается, чтобы не войти, не сделать хуже, не навредить Наследнику. Не свернуть ему шею. А затем следует сильный укус в плечо. Боль от впившегося в кожу стекла, от следа зубов, предательское возбуждение, — настолько гадкий и мучительный коктейль, что всхлип сам срывается с красных губ. Чу Ваньнин кашляет, разрывая горло, и капли крови летят на разбитое зеркало, что искажает и его некрасивое лицо, и двумя огоньками пылающие, тёмные глаза за его спиной. Тасянь Цзюнь начинает двигаться лишь сильнее, сталкиваясь с его страдающим взглядом, что так сильно пытается скрыться за холодом. Гамма пытается отвести взгляд, отвернуться, но его тут же хватают пальцами за подбородок, поднимая лицо. — Смотри, Учитель. Принимай меня и смотри. Ты родишь мне Наследника, и не умрёшь. Этот Достопочтенный каждую ночь будет заполнять тебя своим семенем. Тебе ведь нравится это, да? Тебе нравится быть моим. Посмотри, как у тебя стоит. Ты ведь хочешь родить этому Императору ещё троих детей? Чу Ваньнин пытается вырвать подбородок из захвата, морщится, и, пускай понимает, что каждое слово — лишь бред безумного, лишь сказанное в исступлении, но все равно горько отвечает: — Я умру, Мо Жань. Умру. Собственные слова звучат эхом, отбивающимся от стен ненавистью. Прости этого Учителя, Мо Жань. Я не уберег ни себя, ни тебя. Это не было желание сделать больнее или сильнее разозлить. Это лишь чистая, истошная правда. С которой Тасянь Цзюнь оказался не согласен. Он цепляет пальцами его волосы, оттягивая голову в сторону, и накрывает его губы своими, терзая зубами, вторгаясь внутрь языком. Его густые брови болезненно сведены, а лицо морщится от боли и отвращения. Чу Ваньнин и сам не замечает, когда его вдруг отпускают, больше не держа и не говоря ни слова. Он опускается коленями на осколки. Бессильный и дрожащий. Дверь спальни хлопает, оставляя его одного с рвущимися из горла рыданиями. С пирожными, приготовленными его Альфой, и те остаются на полу. С разбитыми ладонями и желающими выйти наружу бабочками. Император не нанёс ему глубоких ран, но Учитель уверен, что сегодня ночью по его вине умрёт не один человек.