Господство крови

Пригород Гросхельма, 635 от П.Г.      

Аще сам Мор когтями ястребиными сдирает телесу твою от кости —

диво Жизни видишь дотоле небывалое.

Воислав II, император Власийской империи.

      Каждый альвийский ребёнок, которому повезло родиться в обеспеченной семье и в тёплом крове, засыпал в согревающих объятиях мехового покрывала под сказки, как правило, с обязательным счастливым концом из уст взрослых. Подавляющему большинству выпала участь ночевать в холодных местах с чувством страха и брошенности и знать про могучего Байярда, покровителя их земель; или из одних лишь подслушанных разговоров на улицах и бесплатных кукольных театров, что переодически устраивались на центральных площадях, слышать о милосердной Рилан, способной дарить людям богатый урожай одним взмахом рукава.       Далила Атвуд не относилась ни к тем, ни к другим: заворачиваясь в дырявую постель с уже привычным ей чувством голода, раздирающим её желудок изнутри, интересные сказки она слушала от взрослых. Но не такие, под какие хотелось бы засыпать маленьким детям.       Её приемная тетушка заботливо подталкивала ей плед и увлечённо, порой даже слишком, рассказывала воспитаннице о людских защитниках со сверхчеловеческой силой, храбро сражающихся со страшными чудовищами и героически погибающих в схватке с ними во имя спасения мира. Как и любого нормального ребёнка, это сильно пугало юную Далилу, которая каждую ночь видела кошмарные сны с повторяющимися сюжетами, и до утра пряталась под кроватью с кинжалом в руке. Порой её находила тётушка, которой приходилось прикладывать немало усилий, чтобы достать оттуда девочку и безопасно забрать оружие из намертво вцепившихся в рукоять детских ладоней.       Ещё реже её тётя разрешала воспитаннице остаться на ночь в своей комнате, но когда такая возможность выпадала, Далила мгновенно забывала обо всех людоедах из мира грёз, забиралась под меховое одеяло и прижималась к груди женщины, зарываясь носом в её спутанные черничные кудри.       Закованная в цепи, путаясь в собственной рваной одежде, хромая босиком по холодной земле прямиком на виселицу, Далила вспоминала каждую страшилку покойной тётушки Беатрис. Ни один ночной кошмар не мог сравниться с настоящим чувством приближающейся смерти, что со зловещей улыбкой дышала двум сёстрам прямо в затылок и мягко подталкивала их в спины. Онемевшие от ледяного страха ноги с большим трудом держали опору и месили сырую после дождя землю под обнажёнными костлявыми ступнями, из-за чего поспевать за взрослым мужчиной, который то и дело резко тянул на себя цепь, заставляя маленьких пленниц спотыкаться и подёргиваться, становилось крайне тяжело.       Лишённая способности видеть из-за туго повязанной тряпки на глазах, девочка была вынуждена ориентироваться на слух и ощупь, внимательно прислушиваясь к жалобному звону кандалов, глухому хрусту мокрых веток под сапогами карателя и сбитому дыханию сестры, волочившейся рядом. Под босыми ногами она чувствовала холодную, прилипающую к коже землю, и хотя такое неудобство причиняло физический дискомфорт, Далила ощущала слабое облегчение и в какой-то мере безопасность от текстуры почвы: отсутствие ровных дорог означало, что пленницы пока не добрались до центра города.       В своё время один из первых альвийских императоров специально выделил несколько площадей в центральных районах, отведённых для демонстративных наказаний, которые в народе прозвали «Кровавыми аллеями». Когда совершались особо важные смертные выговоры, каждому зрителю обещали по буханке хлеба: Далила хорошо помнит эту плотную толпу из потных бедняков в лохмотьях, жадно взирающих на неестественно дергающегося в петле мужчину с высунутым языком, в агонии царапающего своё сиреневое лицо. Тогда больше всего девочку напугал не вид приговорённого, а именно прикованные к нему нечеловеческие, пустые взгляды, без каких-либо проблесков сознания.       Особенно много людей приходило наблюдать за приговором обвинённых в нарушении закона о запрете использования магии. В таком преступлении обвинили её тётушку Беатрис, но до виселицы она не дошла и была убита лично рукой императора за измену государству. Теперь Далила могла понять, что чувствовала эта женщина, когда собирала своих воспитанниц для побега и добровольно сдалась пришедшей по её душу королевской страже.       Несмотря на леденящий душу ужас, девочка ни разу не попросила у карателя пощады, не умоляла его отпустить хотя бы её сестру, при том, что горло болезненно сжимало от неимоверного желания разрыдаться в голос, а в конечностях била мелкая дрожь от паники; сильнее страха внутри горел только неукротимый гнев, который ревел в ней и требовал не унижаться перед обидчиком.       Мужчина так резко остановился, что девочкам пришлось приложить все усилия, чтобы успешно затормозить и не впечататься носами в спину мучителя. Сдавленный звук быстрого удара копыт о землю постепенно становился громче и сильнее одновременно с сердцебиением Далилы. Кто-то приближался. Когда конь оказался на достаточно близком расстоянии, неизвестный всадник с глухим звуком спрыгнул с седла. Сердце пленницы замерло, стоило чужой руке грубо стянуть с неё повязку. Девочка невольно зажмурилась из-за дневного света, от которого успела отвыкнуть, и разглядела перед собой двух зрелых мужчин: один — коренастый, русый новоприбывший, а другой — худощавый, блондинистый, сжимающий другой конец железной цепи, прикреплённой к тяжёлым оковам на кистях пленниц. Оба были облачены в удивительно чистые бордовые плащи несмотря на сырую погоду и далёкий маршрут по пригороду столицы. Далила часто видела в городе толпы, облачённые в мантии, волнами развевающиеся на ветру и напоминающие настоящую кровь. Не ту, которая яркими крапинками выступает из случайного неглубокого пореза, а артериальную, тёмную, что пузырьками вытекает из плоти вместе с чёрными густыми сгустками. Именно такого сходства добивались приверженцы Культа Крови. Сердце Далилы тревожно пропустило удар.       — Сколько им? — проскрипел коренастый новоприбывший, рассматривая их лица.       — Одной двенадцать, резвая и дикая. Пыталась обокрасть приезжего купца. Когда схватили, пырнула нашего ножом в руку, — заскрипел блондин. — Другая, четырнадцатилетняя, подняла в воздух валун и чуть не прибила нас. Сирые обе.       В последние дни Далила не чувствовала практически ничего, кроме животного голода. Она чётко помнила негласные правила самосохранения в приюте: не хочешь умереть от истощения — отнимай еду у слабых. Не менее хорошо в памяти остались веления тётушки, которая забрала девочку оттуда — вести честный образ жизни и не посягать на чужое добро. Когда девочка осталась на улице без крова и пищи, судьба поставила перед ней вопрос выживания, а в голове у неё возник диссонанс, который никак не мог решиться. Далила всегда была послушной и благодарной девочкой, которая беспрекословно выполняла каждое слово опекунши, но предсмертная просьба присматривать за сестрой и наказ никогда не переступать черту беззакония яро противоречили друг другу.       Последней каплей стали вымученные стоны измождённой Джаны в беспокойном сне, напрочь отрезавшие все сомнения, чувство морали и пробудившие жесткую решительность в девочке. К сожалению, четвёртая попытка воровства оказалась не такой удачной, как первые три. И возможно, Далила отделалась бы парочкой отрубленных пальцев, так как ограбленный купец оказался невысокого чина, так ещё и дюжинным, однако по своей глупости подставила свою сестру, которая заступилась за неё во время погони и пустила в ход свои способности. Детская наивность и переоценка своих сил привели к худшему исходу событий.       Будь они заложниками обычных стражников, давно бы сумели вырваться на свободу и даже одолеть двоих взрослых. Однако проблема лежала в оковах Джаны, которые блокировали все её способности и постепенно забирали её жизненные силы. Далила подняла мокрые глаза на изможденное лицо старшей сестры и молча извинялась перед ней так, как никогда.       — Сжальтесь хотя бы над сестрёнкой, пожалуйста, — надтреснутым голосом взмолилась Джана, вмешиваясь в их диалог. Один из карателей в кровавом плаще неодобрительно посмотрел на девочку, наклонился к ней и небрежно убрал с её смуглого лица грязные, спутавшиеся, тёмные кудри. Заглянул в светло-голубые глаза с лёгким прищуром, будто пытался выискать что-то в зрачках пленницы; казалось, Джана сейчас же упадет на землю от бессилия, но тем не менее не прерывала зрительного контакта. Периодически тонувшая в мыслях Далила вернулась к реальности, неотрывно наблюдая за происходящим и мысленно молилась за сестру и Гии, и Святой Альвии, и Двуликому Солнцу, и всем известным ей богам на свете. Должно было случиться чудо, чтобы обе из них уцелели и сумели сбежать.       — Сёстры, — вторил мужчина, — Вторая тоже корапт?       — Отнюдь нет, сэр, — резко спохватилась девочка. Вымотанное лицо исказилось в гримасе ужаса, когда ударило осознание сказанных по неосторожности слов. — Мы не родные, лишь росли вместе. Пустите её, прошу, она ещё ребёнок и сделала это по глупости.       Мужчина громко поцокал и наклонился к её уху, носом касаясь каштановых кудрей и шепча девочке неразборчивые слова, что, судя по говорящему выражению лица Джаны, напугало юную ведьму еще больше. Чувства отвращения и гнева полностью захлестнули Далилу. Её язык словно ослушался её разума и принадлежал не ей, а слова вырвались как по команде.       — Уйди, — прошептала она хриплым от сухости во рту голосом, прожигая мужчину яростью.       Он приподнял бровь в раздраженном недоумении и медленно повернул голову к Далиле. Встретившись с уничижительным взглядом карателя, она судорожно вдохнула воздух и повторила громче:       — Уйди от неё.       — Чужеземка. — протянул русый, с саркастичной ухмылкой отстраняясь от её сестры, — Глаза дикие. Вся в своих сородичей кочевников. Далеко ты от своей родной земли, — затем быстро потерял интерес и поиграл желваками, выпрямляясь в полный рост. — Эту, — он небрежно махнул на Далилу, — убить. Ничего полезного не вырастет. А корапта заберём, красивая, много отдадут за неё, либо пустим на венесекцию или потрошение. Кровь-то далеко не низкопробная.       Слова карателя прозвучали чересчур неестественно, поэтому девочка не сразу поняла их посыл. Девичий крик Джаны раздался в ушах Далилы резким, оглушающим звоном. Испачканное лицо старшей сестры скривилось в выражении неописуемого ужаса, и она начала яростно вырываться из хватки, звеня цепями.       — Нет! Не трогайте её! Не убивайте!       Далила замерла, пялясь на Джану, как маленький затравленный заяц, остолбеневший от животного страха перед смертью. Былой гнев полностью покинул её и уступил место ступору. Она впервые видела, как Джана так громко кричала, молила, рыдала и извивалась в оковах, тянулась к ней, дергалась, ревела как зверь, брызгая слюной и давясь собственным визгом, широко распахивая свои налитые кровью глаза. Никогда прежде её сестра, всегда сохраняющая гордое спокойствие, не была так сильно напугана.       Что такое венесекция? Потрошение? Далила впервые слышала подобные слова — ни в приюте, ни в сказках не объясняли такого — но ничего хорошего в них не ощущала. Они звучали угрожающе, грубо и опасно, приходилось буквально выплёвывать их по слогам.       Убить. Убить. Эхо голоса карателя не покидало её голову, билось о стенки черепной коробки и въедалось в её мозг. Оно будто привело девочку в чувства. Далила чувствовала, как горит её лицо от разрушающего пожара эмоций, как сжимается её челюсть от овладевающей ею ненависти и желания выжить, которое намеревалось сжечь её изнутри. Даже если она умрёт сегодня, то не станет лёгкой добычей, кровь которой каратели небрежно вытрут о ствол дерева и забудут на следующий день.       Ступор прошёл, передав управление наплыву эмоций. Она поймала удобный момент и сделала рывок, зубами выхватывая кинжал из нагрудных ножен карателя. Мужчина среагировал мгновенно и замахнулся для удара, но маленькая девочка, зажмурившись и сжав челюстями рукоятку, оказалась проворнее здорового взрослого и пырнула его в руку, проворачивая нож зубами и вынимая его обратно. Каратель взвыл от боли, резко отпрянув от девочки и схватившись за пострадавшую руку, судорожно зажимая рану.       Далила не успела отпрянуть и среагировать для следующего удара, когда мужчина со всей силы замахнулся кулаком, и уже в следующую секунду девочка увидела перед глазами вспыхнувшие искры. Потеряв равновесие от сильного взрослого удара, она свалилась на землю, ощущая металлический привкус на языке. Когда нож выскользнул из зубов, от боли ей даже показалось, что у неё отсутствует нижняя часть лица. В ушах звенело так, что она не слышала ничего, кроме приглушённых криков сестры, а потому попыталась сфокусировать взгляд только на Джане.       — Гадина! Мелкая септентрионская тварь, — словно сквозь воду услышала Далила негодование мужчины. Краем глаза она заметила, как силуэт раненного поднял с земли кинжал и протянул его второму, тому, кто вел пленниц.       Рефлексы завыли: вставай, поднимайся, борись, беги. Но ослабленное тело Далилы никак не слушалось её в силу ужасной головной боли, от которой череп намеревался вот-вот расколоться надвое. Перед глазами вспыхнула картинка: залитое кровью, смирённое лицо тётушки Беатрис, которую волочат по грязной земле за привязанные руки.       — Выколи ей глаз. Пусть помучается подольше.       Хрупкое тело её любимой Беатрис так неестественно извивалось под тяжёлыми ударами карателей. Если она перешла дорогу самому императору, значит ей тоже обеспечили невыносимые муки перед казнью.       Всё происходило как во сне: крики Джаны стали громче и сливались с её надрывным плачем. Раздался звон цепей и силуэт сестры стал отдаляться, медленно растворяясь в туманной картинке леса. Плывущая перед глазами фигура Джаны протянула к ней руки, складывая их в привычном магическом пассе, но за ним ничего не последовало. Атвуд попыталась что-то сказать в ответ, но издала только тихий скулёж вместо слов и последнее, что Далила слышала от неё, это охрипшие надрывные крики детского голоса.       Выживи, Далила, умоляю.       Голос сестры долго отдавался фантомным эхом, даже когда взгляд Далилы сфокусировался на бесстрастном лице второго инквизитора, который склонился над ней с кинжалом в руке на опасном расстоянии от её лица. Она рефлекторно попыталась прикрыться, чтобы защититься, но лишь дёрнула руками в железных браслетах и всё, что сумела сделать — это зажмуриться в ожидании худшего.       В следующие долгие секунды касания холодного острия она не ощутила, но услышала короткий свист рассечённой плоти. Лицо загорелось болью, но не в районе глазницы, а где-то около скулы. Далила поняла: ранили не только её, и в ту же секунду почувствовала внезапно сдавившую её ребра тяжесть и тепло, обволакивающее её шею и лицо. Когда она услышала приглушённое бульканье и вязкое хлюпанье, то предпочла не открывать глаза, и на грани понимания происходящего она потеряла сознание.

***

      Очнулась Далила в совершенно другом месте, без ощущения тяжести на рёбрах и со странной лёгкостью в конечностях. Когда она почувствовала шершавую ткань постели и услышала потрескивание огня недалеко от себя, то ей захотелось внушить себе, что всё ранее ей приснилось. Хотя мелкая дрожь, бившая истощённое тело то ли от голода и жажды, то ли от адреналина, говорила об обратном.       Разлепив веки, надежда на то, что всё было дурным сном, после которого она проснется в утешающих объятиях сестры, мгновенно испарилась, оставив за собой горечь в груди. Она находилась в совершенно чужой комнате с неизвестной ей обстановкой. Тесная, неуютная, практически пустая, если не считать очага и постели, на которой она сейчас лежала. В комнате стоял странный запах мертвечины, который обычно бывает на скотобойнях, и Далилу замутило от тревожности. Она осторожно приподняла голову, вглядываясь в единственное окно, за которым не видела ничего, кроме качающихся от ветра крон деревьев.       Девочка осторожно опустила голову — оков на ней не было, и об её ранних приключениях свидетельствовало только огромное тёмное пятно на её грязной рубахе и ощущение чужой запёкшейся крови на коже. Её замутило сильнее. Сгусток эмоций, тяжестью залёгший в солнечном сплетении, медленно пополз вверх по пищеводу. Каратель был убит прямо на ней, пока неизвестный не стащил чужой труп и не приволок её сюда. Далила с трудом подавила желание вывернуться наизнанку и ещё раз огляделась по сторонам. Самое время бежать.       За спиной девочки раздался грохот отворяющейся тяжелой двери. Атвуд затаила дыхание от неожиданности и не нашла выхода лучше, чем попытаться притвориться спящей — закрыла веки и замерла. Чужая тень упала на её бледное от страха лицо, затем стала еще больше, накрывая собой все её тело. Далила разобрала над ухом редкое шмыганье носом.       — У тебя веки дёргаются. Абсолютное отсутствие театрального таланта, — раздался хрипловатый юношеский голос. — С пробуждением.       Девочка неуверенно разомкнула один глаз и обнаружила склонившегося над ней русого подростка — старше неё на пару годов, тем не менее совсем юного, лет пятнадцати, как показалось Далиле на первый взгляд. Самая первая деталь на его смуглом лице, что привлекла её внимание и одновременно смутила — отсутствие глаза и глубокие рваные шрамы у глазницы. Желудок сделал неприятный кульбит от накрывшей её тревоги.       — Сестра, — хрипло прошептала она не своим голосом. — Где моя сестра?       Юноша беспристрастно повёл плечами, играясь с монетой, которую, судя по сумке на левом плече, обернутую в багровую накидку, нашёл в кармане у карателя. Он подбросил монету в потолок и ловко поймал большим пальцем, не спеша с ответом.       — Вторую девчонку увели, проследить не успел. Вероятно в город уволокли. Смотря что они тебе сказали.       Шок медленно отошел на второй план, и горечь заполнила всё пространство в груди. Чувство отчаяния обжигало изнутри и поднималось вверх по горлу, сжимая его. В солнечном сплетении расплылась вязкая, чёрная тяжесть. Далила, не сдержавшись, издала странный звук, похожий на писк затравленного зверя, и стиснула зубы со всей силы, чтобы не расплакаться. Парень шумно выронил монетку из пальцев и слегка вскинул брови, впиваясь озадаченным взглядом в её покрасневшее лицо.       — Они забрали всех у меня. Сначала тётушка, теперь Джана, — дрожащим голосом протянула Далила, с огромным трудом приподнимаясь на локтях, не обращая внимания на юношу, будто обращаясь к самой себе. — Я теперь одна. Никого не осталось. Всех отняли.       Мальчик, от которого девочка всем своим телом чувствовала веющую угрозу, осторожно присел рядом с нечитаемым лицом, не зная куда деться и подбирая слова. Помолчав несколько секунд, во время которых комната была наполнена оглушающей тишиной, которую разрезал лишь треск огня и шмыгания Далилы, он неожиданно потянулся к кожаным ножнам у себя на ремне. Девочка напряглась, будто в замедленной съемке наблюдая за тем, как он достает кинжал из ножен. Узнав в нём нож карателя, Далила ощетинилась, готовясь к нападению.       — Это твоё, — спокойно констатировал мальчишка.       Юноша грубо обхватил предплечье девочки, притягивая к себе. Далила почувствовала как вокруг её кисти сомкнулись худощавые и ледяные, словно у мертвеца, пальцы, выпачканные в запёкшейся крови. С замиранием сердца она провела параллель в голове и поняла чем мальчик так настораживал — от него веяло настоящей смертью. Юноша не спеша вложил в её ладонь рукоятку окровавленного кинжала и заставил девочку сомкнуть хватку.       — Не ной. Меня с братом тоже разлучили, а у тебя хотя бы глаз целый, — юноша холодно улыбнулся одним уголком губ, а Далила невольно схватилась за ту часть лица, которое несколько минут назад грозилось быть изуродованным, и поморщилась, задев пальцем свежий порез на скуле. Промахнулся, значит. Мальчишка заметил её жест. — Каратель случайно цепанул, когда я ему глотку перерезал. Ничего, шрам неглубокий будет, тебе нестрашно, не принцесса же. Такой боевой как ты наоборот шарма придаст. Может с возрастом заживет, если ковырять его заново не будешь.       — Хочешь что-то взамен за спасение? — с нескрываемым недоверием спросила она. Ей было физически некомфортно от его прикосновения к руке, но стряхнуть чужую ладонь сил не было, либо не хватало духу. Мальчик крепче сжал её руку поверх ручки ножа.       Далила знала таких, как он: уличных, грязных мальчиков-сирот, не уступающих по агрессивности и кровожадности даже самым заядлым взрослым головорезам, если даже не превосходящих их. Она видела их ожесточённые и безумные взгляды, подобные взгляду зверя, одурманенного смрадом крови, в которых не сыскать даже подобия на раскаяние. Таких юношей, выросших на улицах Внешнего города, часто нанимали в качестве заказных убийц и воров, и отдавали им самую грязную работу, не требующую особого ума. Далила пару раз становилась свидетельницей того, как они разъярённо бросались на королевских стражников и карателей с кулаками и ножами. Может, ей и Джане повезло столкнуться с теми карателями, кто лично насолил этому парню.       Когда Далила заглядывала в глаза взрослых разбойников и бандитов, за ширмой ледяной озлобленности на мир и беспощадности, застывшей в их душах навсегда, она видела муки совести, сожаление и безграничную усталость.       Чего не сказать о горящих и свирепых глазах малолетних убийц.       Теперь такой же взгляд прожигал её насквозь. Парень, не сводя с неё свой один единственный целый глаз, дёрнул потрескавшимися уголками рта с заедами, провёл ладонью по коротко сбритым русым волосам и неожиданно спросил, не отвечая на её вопрос:       — Как тебя зовут?       — Далила, — глухо ответила она, даже не подумав соврать.       — Зови меня Син, — он кивнул на нож. — Хочу, чтобы ты помогла мне отомстить, — и, опережая её ответ, добавил. — Заодно постараемся вернуть твою сестру. Я тебе две услуги, а ты взамен лишь одну, Далила.       — Кому отомстить? — с недоверием спросила она, наблюдая за тем, как мальчишка поднял с грязного пола золотую монетку и сдул с выгравированной змеи пыль.       — Всему миру за то, что посмел направить острие на нас. Мы сожжём его дотла, — тихо добавил Син, как бы отшучиваясь, и ухмыльнулся, зажимая монетку между пальцами, а после поднёс её к своей пустой глазнице. — Око за око.       Девочка промолчала, тщательно раздумывая над словами юноши, но при этом не разрывала зрительный контакт. Ярко-голубой глаз прожигал её насквозь, и в нём, как в кристально-чистом озере с зеркальной гладью, Атвуд видела собственное отражение. Несчастная девочка с грязным разбитым лицом, каштановым колтуном на голове вместо двух тугих аккуратных косичек, что заботливо заплетала её тетушка перед началом каждого дня, и в ободранных окровавленных тряпках. Дикарка без дома и родни, без имени.       Огромная дыра в груди, оставшаяся после потери последнего родного человека, стала заполняться чем-то совершенно другим, противоестественным и новым для неё. Тем, что ни один ребенок в мире не должен испытывать.       И это нечто жаждало возмездия.