Нити из льна, золота и медной проволоки

На светлом хлопке, скрывающем худую грудь, растекается багряное пятно. Липкое, воняющее болью и железом. Клинок проходит глубже — через кости, мясо и мышцы. Хруст и чавканье оглушают. Или оглушает собственный крик? У Итачи сереют глаза. Точно, как четыре года назад, когда он стоял напротив, изможденный и наполовину мертвый, тянул пальцы ко лбу. Из его рта с кашлем брызгает слюна и кровь. Клинок сильнее проходит в грудину. Саске не видит лица того, кто убивает его брата, и самое страшное — он ничего не может сделать. Тело будто окаменело, нечто подобное с ним уже происходило — когда он впервые увидел Орочимару. Его дух отрешился, и силы исчезли; тогда он остался беспомощным и жалким перед лицом всепоглощающего страха. Итачи умирает, истекая кровью до самых пят. Саске открывает глаза ровно в тот момент, когда свет молнии резкой, холодной вспышкой рассекает ночной мрак комнаты. В небе гремит. Рядом на футоне пусто. Одеяло аккуратно заправлено — уголок к уголку и ни одного комка, подушка не примята, но хранит на себе запах крапивы. Злость острит на языке, но боль перебивает ее горечью, будто вспенилась желчь. Саске стирает со лба пот от кошмара. Поднимается бесшумно и резко. Очередной раскат грома будто просит его остаться. Шуршат седзи. Отодвинув створку от дальней комнаты, Саске заглядывает в полумрак. Вспышка. Итачи спит, а на грозу лишь дергает слабо плечом. Видимо, он позволил себе каплю макового молока, чтобы крепко заснуть. Саске опускается на колени. Ему бы ползти вперед, схватить Итачи объятиями и утонуть в крапивном запахе его волос. Положить его щекой на свое плечо и с упоением слушать каждый глубокий вздох. Но Саске не двигается. Наоборот — чуть отсаживается и прикладывается спиной к стене. Будто показывает свою гордость, хотя красоваться совершенно не перед кем. И гордость его никому не сдалась. Он должен сейчас обнимать Итачи со спины, держать ладонь на его голой груди и слушать стук сердца. Бум-бум-бум — и прямо в горячую, загрубевшую кожу. Но вместо этого сжимает пальцы в кулак. Почему все не может быть просто? После очередной вспышки холодной, безжалостной молнии, рассыпается по крыше дождь. В раскрытое окно забирается влажная свежесть. Шорох простыни и одеяла — почти как ласковый шепот на ухо. Саске заглядывает в комнату. Итачи все же проснулся — потирает глаза и выдыхает. Несмотря на тьму, его видно отчётливо. И так было всегда. У Саске по коже пробегает ток, будто его лизнула молния. Тихий выдох Итачи отзывается на его языке сладостью, и за ребрами туго стягивается ком. Без него совершенно не получается. Несмотря ни на что. *** Белые, длинные пальцы проходятся по складкам хаори. Итачи сегодня особенно бледен и молчалив. Не притронулся к еде, даже не заварил чай. — Тебе нужно отдохнуть. Отправимся на источники? — говорит Саске, опускаясь рядом с Итачи на доски веранды. Тот молчит долго, а когда размыкает губы, то случается буря: — Лучше бы ты позволил мне умереть. Саске кажется, что полуденный свет на секунду исчезает в черной пустоте. Он забывает себя в тот момент, когда опрокидывает Итачи на спину и лезвие куная вжимает в его горло. Боль и злость вырываются из него сбившимся дыханием. Итачи смотрит бесстрастно — не понять, что он скрывает в своей голове. Саске стряхивает с себя порыв и поднимается на ноги. — Надоело. Если хочешь от меня исчезнуть, то исчезни. Кажется, от этих слов пенится слюна. Саске скрывается в доме, потому что злость быстро сменяется на страх. Что если Итачи действительно исчезнет? Нет. Даже думать об этом невозможно. Но тогда их ссоры прекратятся. Больше не будет этой тяжелой усталости и безысходности. Они оба давно сломались, и теперь от страшной любви срастаются неправильно и болезненно. Не могут отломиться, разлучиться, даже если каждое движение — мука. И после таких стычек невозможно друг с другом разговаривать до тех пор, пока тоска не возьмет свое. Но они оба живут мыслью, что когда-нибудь станет проще. Что когда-нибудь они научатся больше любить друг друга, чем сожалеть о прошлом. *** От сильного грозового ветра звенит фурин, вывешенный на веранде. Его мелодичный клекот залетает в распахнутое окно вместе с ночной влажной свежестью. — Долго будешь там сидеть? — тихо спрашивает Итачи. Его голос со сна хриплый и глубокий. Ломкий. А Саске коленями уже упирается в шершавые татами комнаты. Он, точно змея, скользит внутрь — бесшумно и быстро, нападает на Итачи, обвивает его руками. Соскучился. Не может терпеть. У сердца точно вспышка — горячая, палящая, облизывающая огнем все нутро. И стихает только в ту секунду, когда пальцы скользят под хлопок хаори и в длинные, черные волосы. Итачи тихо выдыхает, аккуратно складывая ладони у Саске на плечах. Он всегда такой: бережливый в начале и распаленный потом. Пока он больше поддается, раскрывая тонкие губы навстречу поцелую и поддаваясь на рваные движения, избавляющие его от одежды. Саске сглатывает — густо и вязко, — перед тем, как утонуть лицом в нагретой под одеялом шее, забраться под зап`ах хаори на боку и стечь вниз — к промежности, горячей и пока еще мягкой. Он вылизывает Итачи без устали, заставляет его выгибаться на футоне, дрожа бедрами и коленями. Саске заглатывает его целиком, вылизывает, разминает, дурея от запаха и тепла. — Любовь моя, — выдыхает Итачи, распятый под натиском внимания и нежности. Он разводит ноги, выгибается и пытается подставить себя так, чтобы Саске окончательно насытился и вошел глубже — не только пальцами и языком, а всем собой. И в миг, когда они стягиваются в одно, гаснет злость, обида, боль. Нет ничего важнее любви, выраженной вот так — кожа к коже, шепотом и стоном. — Только попробуй уйти от меня, — тихо, рвано говорит Саске на ухо Итачи, глубже пронзая его толчком. Он не знает, как еще привязать его к себе. Не знает, как сделать так, чтобы стерлось прошлое и растаяли воспоминания. — Не уйду, — в ответ выдыхает Итачи. Его самого раскалывает на две части: он бы все сделал, чтобы Саске всегда был рядом, и все, чтобы разлучиться с ним на век. Но когда Саске ласкает и наглаживает его руками, когда целует и стискивает в объятиях, болит меньше, и кажется, что счастье возможно. Надо себя отпустить. Надо себя простить. — Я без тебя жизни своей не представляю, — шепчет Саске, надрывно, влажно, двигаясь теперь сбивчиво и мелко. — Успокойся. — Итачи утешает — ладонью по шее и стискивает волосы. — Я рядом. Саске дергается к нему сильнее, входит почти больно. Снова и снова, заставляя стонать и просить громче. И в миг, когда все заканчивается, они отпечатываются единым целым в вечности. Никогда. Никогда они не разлучатся. Сколько бы не болело и не выло сердце — им суждено оставаться вместе. Это одновременно и благо, и проклятие. — Тихо, любовь моя, — вяло говорит Итачи, разваливаясь на спине. А Саске все целует его лицо, мягко, бегло, коротко, пока устало не сваливается рядом. Гроза продолжает терзать небо, но на всполохи молний они теперь смотрят вместе.