Odi et amo

      Это была последняя капля. Мэй больше не сдерживала эмоций. Ворвавшись беспокойным северным ветром в свои покои, она ударила человека, что сидел на широкой кровати. Ударила так, что шлепок эхом прокатился по комнате. И рука её не дрогнула. Не отсохла. Лишь воспламенилась ладонь. Но что-то остановило её от поспешных действий. Она направила огненный шар во двор, и тот погас среди ночной темноты. Мэй повернулась к человеку и закричала во всё горло, выплескивая накопившийся гнев. Стало легче, пусть и не намного.       В человеке смутно угадывался её муж. Тот, за кого она выходила замуж, будучи без памяти счастливой подле него. Новый император Нойрё.       Он едко ухмыльнулся, вытер кровь с щеки. Ответная ненависть блеснула в его глазах чернее ночи.       — Остынь, пламенная, — бросил он, покачнувшись, и громко икнул. — Выпей и всё будет прекрасно.       Мэй сквозь слёзы смотрела на него, протягивающего стакан. Назвать это качающееся тело мужем и тем более императором язык не поворачивался. Хорош император, каждый день напивающийся до помутнения рассудка. Сегодня он дошёл до того, что проиграл в каруту двум чиновникам четверть государственной казны. Сперва выиграл, но они заметили его жульничество и потребовали переиграть. У него не оставалось выбора. Во второй раз они чуть ли не раздели императора до гола. Императора!       — За что? — только и смогла вымолвить она. Руки опустились.       — А ты, умная, не догадаешься сама? — вдруг он стал серьёзным, будто протрезвел. — Ты решила за нас обоих. Я не просил делать из меня императора. Я не хочу выряжаться вот так! — он стащил пояс праздничного кимоно. — Я не хочу сидеть на троне до боли в заду. Я не хочу улыбаться и кланяться всем этим змеям! Каждый из них в глаза улыбается, а за спиной строит козни! И эти змеи у меня под ногами кишат, как в горах не кишат, и непременно ужалят, не побоятся.       — Ты клялся идти за мной до конца, Кадзу, — напомнила дрожащим голосом Мэй.       На её слова он глупо хмыкнул и потянулся за очередным стаканом саке. Кадзу быстро опрокинул его и подошёл, криво передвигая ноги, взял за руки, притянул к себе. Это всегда вызывало в ней приятный трепет. Но не сейчас. Она оттолкнула его.       — Я любил тебя, но между нами встрял ещё один любовник, — сказал он прямо в лицо, мазнув горячим дыханием по щеке. — Ты любишь власть, не меня, пушистая. Ты любишь выглядеть великолепно, любишь сидеть на троне, слушать нудных чиновников, подписывать указы… а я… я люблю убивать. И когда мне врут или льстят, я хочу взяться за нож и вспороть глотку ублюдкам, которые это делают…       — Тебе больше не надо убивать. Ты отомстил всем. Ты не живёшь в нищете. Люди выполняют твои приказы.       Он повёл щекой. Внутри всё перевернулось от его жеста. Мэй отошла назад.       — Я делаю всё ради блага Нойрё, — прошептала она.       Кадзу расхохотался.       — А ради нашего блага?! — истерично выплеснул он. — Ради меня и тебя! Ради того, что звалось нашей любовью! Оставила бы трон этому лысому. Он бы справился в сто раз лучше тебя, а ты бы жила со мной среди гор, мы бы охотились, целовались днями напролёт, любили…       Этого она тоже не стерпела. Ладонь сама взмахнула и ударилась о щёку мужа. Кадзу зашатался, выронил стакан, саке расплескалось повсюду. На её одеяние попало больше всего, и теперь от императрицы страшно разило спиртным. Она вздрогнула. Взгляд императора не сулил ничего благого. Из-под тёмного рукава, расшитого золотом, мелькнуло лезвие ножа. В одно мгновение оно оказалось у шеи Мэй.       — Не забывай, кто я. Ещё раз ударишь меня… — ладонь его качнулась. Нож полоснул вдоль кожи, не зацепив глубоко, и Кадзу выронил его. — Прости.       Это он забыл, кто она.       — Я твоя императрица, Кадзу. А ты едва не убил меня.       В ладони вспыхнул рыжий огонёк.       — Убирайся, — сквозь зубы сказала Мэй. Она и сама поразилась твёрдости своего голоса и слов. Поразилась своему тону. Выдохнув, императрица договорила: — Из моего дворца, из моей жизни. Не хочу тебя видеть, не хочу знать и не хочу помнить, что ты когда-то был.       — Как прикажете, моя императрица, — он поклонился по пояс, чуть не упал и чудом поднялся.       Сталь в её голосе и безоговорочная уверенность убедили Кадзу убраться. Он шмыгнул к веранде, и больше она его не видела. От него на полу остался лишь нож с каплей её крови да бутылка саке. Мэй села на колени. Слёзы душили её. Каждый новый вздох сопровождался дрожью и болью в груди. Слуги ещё не узрели её, хотя наверняка всё слышали. Если не решатся прийти, то обязательно кому-нибудь доложат о скандале, о криках, об ударах. И облик новой императрицы в глазах народа резко изменится.       А ведь она старалась… советовалась, искала мудрые решения, помогала простым людям и особенно женщинам. Даймё хвалили её. Но они не могли не смотреть на её мужа. На того, кого ради неё обещали признать, несмотря на его положение и отсутствие титулов, несмотря на его тёмное кровавое прошлое. Она негласно обещала им, что он не подведёт. Не посмеет. Она верила, что император разовьёт таланты предводителя. То, что Мэй строила в своих мечтах, рассыпалось карточным домиком в одночасье, когда они с Кадзу столкнулись с первыми проблемами.       Кадзу оказался слабаком. Он то и дело жаловался на одежду, на трон, на приказы, на чиновников и князей, на глупые долгие церемонии, поклоны и обращения, которые ему претили. Мэй бы ни за что не поверила в это, если бы не видела собственными глазами. И своей слабостью он тянул на дно и её. За собой. Не бросал, на самом деле, шёл «до конца». Делал всё, чтобы даймё и её возненавидели, а после турнули с ним под руку из дворца. Наивный. Мэй верила в правильность своего выбора.       Она усмехнулась. Рука потянулась к оставленной Кадзу бутылке с саке. Пальцы не с первого раза зацепили её — скользкая оказалась и тёплая… от его пальцев. Императрица поднесла горлышко к губам и затянулась. Сначала Мэй неприязненно сморщилась от горького вкуса, затем стало так тепло и светло на душе, что хотелось ещё и ещё. Когда она встала, ноги её будто шли не сами. Перед глазами всё плыло. На губах расцвела искренняя улыбка.       Мэй окликнула слугу.       — Пошли посыльного к сёгуну, — протараторила она, стараясь скрыть своё непривычное состояние. — Скажи, что я велю ему немедленно явиться во дворец.       «В мои покои», — добавил внутренний голос, но Мэй проигнорировала его, отпустив слугу. Вернувшись в покои, она плавно стекла вдоль стены бесформенной лужицей. Так вот, что чувствовал Кадзу? Может, это на самом деле не так плохо. И гораздо приятнее, чем отдавать себя на услужение империи. В груди горячо, в душе легко и приятно, словно нет никаких проблем. И даже боль оставила ногу.       Ожидание наводило тоску и усталость. Мэй неуверенно поднялась на пошатывающихся ногах, выудила из рукава веер и принялась танцевать без музыки. Тот танец, что исполняла перед сёгуном. Тот танец, что покорил его.       Больше, чем Кадзу, она сейчас ненавидела себя. Какой фарс она устроила, чтобы занять престол! Какую театральную постановку! Она вонзила незримый нож в самое сердце сёгуна, повернула его три раза по числу провинций и вынула, не дав опомниться. Сначала испортив ему икебану, затем своей связью с Кадзу, и наконец взойдя на престол. А он… хоть бы поморщился от боли. Но он признал её вместе со всеми и удалился в свой дворец.       Он не приедет. Внутренний голос отчётливо раз за разом повторял это. Он слишком оскорблён. Но Мэй настойчиво танцевала «Облетающий клён». Танцевала и пила саке.

      ***

      Посыльного он вытолкал за дверь. Эгасира, разделяющий его гнев, советовал не впускать запыхавшегося слугу императрицы.       — Императрица велит вам немедленно прибыть в её дворец! — за дверью прокричал настойчивый посланник.       Ясухару Савада, не спящий этой ночью, услышав про гонца Мэй Хаттори, велел его не пускать, но парнишка оказался упрямым и ничего не боялся, а таких сёгун уважал не меньше императоров, а то и больше.       Она растоптала его. Так не поступал даже отец, воспитывающий будущего сёгуна в строгости. Эта женщина притянула к себе, а затем выела всю душу и унизила перед всем Нойрё. Каждую ночь, когда он смыкал глаза, надеясь уснуть в покое, она являлась ему. Красивая, как в тот день, когда танцевала на весеннем празднике. «Облетающий клён» — он помнил. И изящество её движений, её смелость. Даже не обратил внимание на её наряд, запомнил её номер среди выступающих и её умения. И не менее изящное представление она устроила при вошествии на престол. Во сне она шептала приятным голосом: «И впрямь, репутация, которой не мешает природа кицунэ, но могут помешать пересуды о женщине и её ложе, хрупка…» И смеялась, смеялась, смеялась, глядя на него с высоты императорского трона, сияя золотом. За ней смеялись даймё, самураи и простой народ.       Сёгун ненавидел и её красоту, и звонкий заливистый смех, и составленные ею икебаны, и танцы, и её слова, которые до сих пор помнил лучше, чем поэмы, заученные в детстве и юности наизусть, чем наставления уважаемого родителя. Он ненавидел звук её имени. И от этой ненависти тело пробивала дрожь. Он не мог уснуть. Ворочался, изматывал себя тренировками, пил травяные чаи для успокоения, менял наложниц одну за другой. Но ни одна наложница не была способна своей любовью перебороть его ненависть. Ни к одной из живущих женщин он не испытывал столь же сильных чувств, как к императрице, какими бы красивыми, воспитанными они ни были.              И по зову этой надменной женщины, прилюдно опустившей его честь, Ясухаре следовало явиться в императорский дворец в столь поздний час. По взмаху её тонкой руки, по щелчку пальцев. Чего она могла возжелать в этот час? Задумала унизить его ещё больше? Лишить титула сёгуна? Сама выбрала ему жену? Удивительно, что зов исходил от неё, не от её ублюдка мужа-синоби. Так было бы ещё унизительнее.       — Готовьте лошадей, — кивнул он Эгасире без тени каких-либо чувств на челе.       Самурай лишь на секунду засомневался, но он в скором времени метнулся исполнять поручение. Кони были готовы в срок и несколько верных сопровождающих. Те, кто не принял всеобщий смех над ним, кто не повиновался слепо девице, в которой кровь Ириса. Они повиновались не ей, а Нойрё.       Полтора часа непрерывного пути вымотали и людей, и лошадей. Сёгун вошёл в стены императорского дворца один, не дожидаясь, пока верные нагонят, не ощущая их усталости, забыв о ломоте в мышцах и о учащенном биении сердца. Он шёл, готовя себя к тому, что придётся падать на колени перед нею, спрашивать позволения говорить. И колени бы опустились, если бы императрица приняла его.        Перед входом в главный зал императорской обители у него забрали мечи. Ясухару тихо ступил внутрь. В тронном зале похрустывали дрова в жаровне, несли караул самураи, но трон императора и трон императрицы пустовали. К нему вышла молодая служанка.       — Доложи императрице, что по её зову прибыл сёгун, — отчеканил Ясухару. Сухость в горле помешала сказать твёрдо.       — Она знает, господин, — служанка низко поклонилась.       Всё выглядело частью ещё одного представления, устроенного несравненной Мэй Хаттори. Что дальше? Его схватят и отправят в темницу?       — Она примет вас в своих покоях, — добавила служанка и кивнула следовать за нею.       Ясухару покорно побрёл следом. Множество вопросов роились в его голове. Если она задумала его убить, то он убьёт её первым, голыми руками. На войне часто доводилось драться врукопашную, и тех, кто в этих боях выживал, остальные украдкой страшились. Чем ближе он подходил к покоям Мэй, тем явственнее пронзал ладони зуд гнева.       И вот служанка остановилась перед открытой дверью, а потом скрылась в темноте. Ясухару встал в проёме. Увиденное буквально пригвоздило его к полу.       Мэй Хаттори, императрица, женщина, разбившая ему сердце, уничтожившая его репутацию, предстала не такой, какой она чудилась во снах. Перед ним оказалось жалкое падшее существо. Она танцевала без музыки тот самый «Облетающий клён», но ни грации, ни плавности, ни чувства ритма… Запах саке в комнате подсказал ему, что лишило молодую правительницу её талантов. И травмированная нога не позволяла ей исполнять танец по-прежнему элегантно. Она замерла, ощутив чужое присутствие.       — Сёгун, — Мэй не сразу сумела встать ровно.       Как приличествовало полководцу он поклонился по пояс. С досадой сжал кулаки. Вид слабой Мэй лишил его желания придушить её, хотя сейчас она далась бы без сопротивления. И слуг рядом не было.       — Государыня, — ответил он. — Ты звала меня?       Мэй приблизилась к нему, дохнула спиртными парами.       — Ты пришёл, — она смотрела точно ему в глаза, будто не верила самой себе. — А мне говорили, что ты не придёшь.       Её тусклый нетрезвый взгляд проникал в самое сердце и разрушал его изнутри.       — Я служу Нойрё, — вымолвил сёгун.       Он всё напоминал себе, что явился во дворец не для неё, не потому, что хотел бы её задушить, а ради империи.       — Нойрё — это я, — сказала Мэй, вскинув обиженный взгляд — того и гляди, спалит дотла. — Значит, ты служишь мне.       Трон наделил её огромным самомнением. Обыкновенно интересы империи представлял император, а не его жена, даже будь она единственным наследником правящей династии. Где же её ненаглядный муж? Сёгун бы не позволил ей так напиваться. А за подобный проступок запер бы её в покоях на неделю, чтоб не смела позорить его и страну.       Ясухару остался в молчании. Он не мог согласиться, но перечить сейчас словам Небесной государыни не решался. Как бы он не ненавидел её, в руках Мэй помещалась власть над всем, живущем в их государстве. И она действительно старалась править лучше отца. Сёгун слышал о ремонтах трактов, амнистиях, прощении долгов, помощи бедным, покровительстве над женщинами и детьми. Множество приютов открыла Мэй. И знать и народ прониклись к ней любовью.       — Зачем ты звала меня, госпожа? — спросил он.       Губы Мэй, с которых смазалась помада, неприязненно шевельнулись. Её светлые глаза наполнились слезами. Ненависть отступала на второй план. Сердце наполнялось презрением и… проклятой жалостью к этому существу.       — Ты. Был. Прав, — тихо, на грани шёпота, как маленькая провинившаяся девочка, ответила императрица, слёзы потекли по щекам.       — В чём, госпожа? — с сомнением поинтересовался Савада.       Это пьяный бред или правда? Глаза у неё дикие, налитые кровью. Щёки покраснели. Она или не соображает, что несёт, или в трезвом состоянии просто не смогла бы сказать этих слов, или выдался такой момент.       От его вопроса Мэй дернулась, как от пощёчины. Она сквозь зубы проговорила:       — Я обложалась.       Странное тепло охватило тело. Мэй отвернулась.       — Мне следовало отдать трон тебе.       Каждое новое слово словно молнией прожигали его, словно саке ударяло в голову. Ясухару всматривался в глаза императрицы и не находил в них опровержения её слов, ни тени хитрости или притворства. Проклятая кицунэ… От неё в собственной голове муть и неразбериха. Что-то подсказывало — она позвала не только ради этих слов. Не только ради признаний он стоял в её покоях, видел её без охраны и прислуги. И далеко не в голове возникла до боли заманчивая мысль воспользоваться её слабостью, её нетрезвостью.       Сильнее, чем её, Ясухару ненавидел сейчас самого себя.       — Я подпишу нужные бумаги, — пролепетала Мэй. — Тот документ…       — У меня нет нужных бумаг, я не имею права их составлять, — мрачно отозвался сёгун. — И я бы не составил. Я поклялся быть верным трону вместе со всеми даймё. (Даже несмотря на то, что ты взошла на этот трон с синоби).       Она стояла рядом, так близко, что ощущалось её дыхание на коже, а от её мутного взгляда пробуждалась жажда взять Мэй. Схватить её за тонкую шею, прижать к стене, разорвать на ней одежду. Все слои красивого церемониального кимоно.       Она прикусила губу.       — Ты так и не женился… почему?       Зачем ей спрашивать об этом? У неё ведь под боком такой прекрасный синоби… Или он уже слинял, оставив её одну?       «Потому что ты единственная, кого я бы хотел видеть своей женой», — вмешался внутренний голос. — «Так и не нашёл безупречную». Безупречных не существовало, но её пороки и слабости были милее чужих.       Ясухару притянул её к себе, Мэй постаралась вырваться, но он скрутил запястье до того, что она вскрикнула. От злости его трясло, и он сдавил крепче хрупкие косточки. Она не оттолкнула. Глаза блеснули похотью, гораздо сильнее, чем у падших женщин. Она напилась и готова была отдаться. Ему. Никого иного она не звала среди ночи в свои покои, хотя многие мужи жили при ней и могли прийти быстрее. Она ждала. Она танцевала его любимый танец. Он и не знал, как расценивать это. То ли очередное оскорбление, то ли снисхождение благодати.       Ясухару смотрел в глаза императрицы, в глаза тёмной печали, и тонул в своих развратных желаниях, таившихся там, в глубине её зрачков. Так почему не воспользоваться дарованным богами шансом? Даже если потом придётся себя ненавидеть.       Он поцеловал. Мэй упёрлась ладонями в грудь. Горький вкус саке на её языке, смешиваясь с солоноватым вкусом слёз на губах, дурманил.       — Не отпускай меня, — взмолилась она.       «Никогда, любимая», — прошептал внутренний голос.       То, как она прильнула к его груди, бесило и заводило одновременно. Он рванул с её острых плеч куротомэсодэ. Схватив Мэй за шею, он прижал её лицом к стене. Она откликнулась томным вздохом и хищной лисьей улыбкой. От этого по коже пробежали мурашки.       — Этого ты хотела? — прорычал Ясухару не своим голосом на ухо.       Он ждал, что императрица остановит его, утихомирит низменный порыв, прервёт звериную ярость, вызовет стражу, наконец…       — Да. Ты ведь тоже, — прохрипела Мэй, щекой упираясь в холодную стену.       Тварь.       Правая ладонь стиснула раскрытую грудь. Левой он скользнул меж юбок. Раздвинув её ноги, резко толкнулся бёдрами вперёд. Мэй вскрикнула, задышала часто-часто, зажмурила глаза. Наверно, больно, но он не остановился — в ней уже было влажно и тепло. И на втором грубом толчке Мэй сжала его своими горячими бёдрами.       Притворщица.       Ясухару прикусил мочку уха, заставляя императрицу мелко задрожать. Запустил пальцы правой руки в смольные чёрные волосы, растрёпанные после танца, оттянул на себя, вынуждая выгнуть шею.       — Ах! — Мэй подалась тазом назад.       От её крикливого стона сёгун утратил над собой власть, дав свободу звериным повадкам. Пусть он и не превращается в животное, на его фамильном гербе голова волка. Волки не страшатся лис.       Он всадил жёстче и глубже, Мэй царапнула ногтями краску со стены. Это всё, чего она на самом деле хотела этой ночью. Стонать от грубых прикосновений, как последняя шлюха. Принадлежать ему. И его совсем уже не интересовало, что же произошло в её жизни, раз она напилась и решила признать свою несостоятельность как императрицы, забудет ли она на утро о своих словах. Плевать. На всё, кроме её горячего взмокшего от быстрых движений тела, её аккуратной маленькой груди, упругого зада и громких стонов. Кроме её цветочного запаха и горечи саке на её губах.       Он шлёпнул по выставленному заду и надавил ладонью на плечо. Теперь она стояла перед ним на коленях, ожидая приказов. Ясухару намотал её волосы на кулак и притянул ближе к своим бёдрам.              Мэй посмотрела из-под опущенных ресниц так загадочно, что ещё до того, как мягкие губы сомкнулись на члене, сёгун вздрогнул. Она ласкала умеючи: резво шевелила кончиком языка в навершии, двигала рукой крайнюю плоть, заглатывала до середины.       Она умела… Конечно, умела. Девушки в дворянских семьях обучаются этому специально, чтобы понравиться мужу. А он как молодой дурак ляпнул с обиды и ревности, что её любовная связь может помешать. Если бы он предложил брак, согласилась бы Мэй? Ведь она всё равно выбрала другого.       Согласилась бы. У них бы не оставалось выбора. Мэй понимала это, но его слова всё испортили.       Ясухару не дал ей вести. Он вытащил шёлковый пояс, накинул, как удавку, на шею. Мэй впилась пальцами в его ягодицы. Не отпрянула, поглотила всего. Её ответное желание раздражало до ярости, вскипающей в сердце. Ясухару сильнее сдавил удавку. Подавилась, брызнула слюной, но покорно ждала, когда он отпустит. А отпускать не хотелось. Глотка такая узкая и тёплая…       Он громко выдохнул, ослабив хватку. Мэй схватилась за горло. Нечто вязкое и белое текло с нижней губы прямо к ложбинке грудей.       Спрашивать, хочет ли она продолжать, не было смысла. Сёгун не давал ей отпрянуть, а она, стерва, упорно насаживалась маленьким ртом, вытянув вперёд язык, причмокивая и томно мыча. Негласно просила ещё и ещё. Уже всё равно, хотела ли она этого на самом деле. Этого хотел он.       В какой-то момент он почувствовал, что долго так не продержится. Пояс выпал из рук, покрыв спину императрицы. Её маленькая ладонь оказалась в его широкой. Мэй поднялась, и одежда окончательно слетела с плеч.       Доигрался. Старый дурак. Вот и вся эпитафия.       Ясухару поднял её на руки и почти опрокинул на ложе, кем-то уже смятое. Она притянула к своим губам, и он прильнул, словно к спасительному источнику. Затем поцеловал в шею, задел губами по очереди аккуратные соски, вздыбленные от возбуждения, спустился к животу и ниже.       — Ведьма, — прошептал Савада, глядя в искрящиеся от похоти глаза напротив. — Дрянная ведьма.       «Я люблю тебя», — сказал его взор.       Она развела в стороны ноги, обняла на пояснице, желая почувствовать его. Он не стал медлить. Жёстким рывком погрузился в сочащееся лоно до основания. Мэй задышала неровно, царапнула спину. В глазах мелькнул страх. Будто лишь сейчас осознала, что сделала.       Поздно.       Ясухару изводил её медленными, но глубокими вхождениями, задерживался в ней, наслаждаясь каждым мгновением, каждым касанием, каждым вздохом-стоном.       Чувствуя скорый конец, он положил большой палец на навершие женского лона, походящего на лепестки ириса, и Мэй часто и мелко задрожала, стиснув до боли кожу на его спине. В ожидании блаженства императрица прикрыла глаза. Но он перестал шевелить пальцем.       — Нет, не останавливайся, — не своим, тонким голосом всхлипнула Мэй. — Прошу тебя. Прошу тебя…       Савада развернул её задом к себе, взобрался сверху, подтянув округлые ягодицы. Так она показалась ещё уже. И это сводило с ума. Член проникал плавно. Сдерживать себя не осталось сил. Он приложил ладонь к губам императрицы, мешая ей кричать, и задвигался так быстро, что она не могла бы его оттолкнуть.       Тихий нелепый стон сорвался с его губ. Ясухару крепко сжал ягодицы Мэй, оставаясь в ней до тех пор, пока не прошла мелкая дрожь.       Она лежала без движения, молча смотрела вперёд, почти не дышала. О чём она думала? Ненавидела его или себя?       Когда он ладонью тронул оголённое плечо, Мэй положила свою сверху. Не понадобилось слов, чтобы понять, что она нуждалась в его присутствии, а он просто не мог бы её бросить. Ни сейчас, ни завтра, ни через месяц или год. Никогда. Обнял в ответ и почувствовал, как Мэй засыпает. Уткнувшись носом в её голову, он тоже закрыл глаза.

***

      Утром он был рядом. Мэй пробудилась от жара, исходящего от его тела, и насилу выбралась из стальных объятий сёгуна. Мужчина спал, будто младенец. Она провела вдоль лба кончиком указательного пальца. Забавно видеть верховного полководца безмятежным, с доброй улыбкой на губах. То, что он делал с ней ушедшей ночью, не в счёт.       Он открыл глаза, чем напугал её. Под скулами его дрогнула жилка. Мужчина приподнялся на постели. Он резко взял её за запястье. Совсем как ночью. Там ещё остались синяки. Во взгляде смешались ненависть, обида, отчаяние и… чувство вины.       Он осмотрелся, словно искал кого-то.       — Его нет, — Мэй выпалила наугад и не прогадала. — Нет и не будет больше. И меня не будет.       Ясухару выронил её руку, взгляд его переместился на шею. Туда, где щипало из-за маленькой царапины.       Проснуться с ней рядом он и не грезил даже.        Я восхищаюсь тобой, но не более того…       Каким он был идиотом. Да и теперь лучше что ли? Она сидит, смотрит глазами, полными любви и надежды, полными страданья и чувства вины. Она рядом. И запах её сводит с ума.       На шее едва заметный тонкий порез. Это сделал император, которого «не будет»? Он бы не посмел… но порез есть. Явно след от ножа, не от ногтей.              Теперь всё становится на свои места. Синоби оступился. Не выстоял. А престол не терпит промахов или слабости. В Мэй таилось достаточно силы, чтобы выдержать.       Ведьма. Что с ним станет, уйди она? Лучше сразу уйти в монастырь, следом за Кином Хаттори.       Он собирался ответить что-то, но шум в коридоре отвлёк. Мимо комнаты проходили слуги. Они расставляли икебаны. Одна из служанок заглянула в покои императрицы. Глаза её округлились от увиденного. Девушка выпорхнула из комнаты и убежала вперёд по коридору.       — Её надо остановить, — сказал сёгун.       — Пусть бежит, — возразила бесстрастно Мэй. — Пусть расскажет всем, кого встретит, что у империи будет новый император.       — Она тебя опорочит.       Мэй встала с постели. Боль в ноге снова дала о себе знать, и даже как будто усилилась, и она на время остановилась, затем медленно, аккуратно ступая на больную ногу, подошла к маленькому столику, налила воды. После саке ужасно высохло горло. Она чувствовала на себе внимание сёгуна. И это доставляло немыслимое удовольствие.       — Я и так порочна, ты забыл? — Мэй горько усмехнулась. — Женщина с любовной связью. Пострадавшая от этой связи, как и все женщины. Брошенная человеком, которого слепо хотела возвысить. Я не заслуживаю места на троне Нойрё.       Она повторяет его интонацию. Хотя он старался говорить это без обвинения, бесстрастно, Мэй запомнила это иначе. И от этого в душе начинает свербить.       — У тебя нет выбора, — заявил сёгун. — Все приняли тебя императрицей.       — Как приняли, так и низвергнут. Даймё искали человека, которым будет легко управлять, и управляли мной и моим… — язык не поворачивается назвать это слово: — мужем. Кадзу прав, тобой управлять у них бы не вышло. Они боялись, что ты наведешь порядок. Боялись твоего опыта и влияния. О тебе и после моей коронации во дворце не стихали речи.       — Как и о тебе говорили в моём дворце. — Сзади послышались его неторопливые шаги, а ведь раньше его походка не отличалась плавностью. — Власть в руках у того, кому её отдала людская вера. Твой отец легко пользовался этой уловкой.       — Я нанесла тебе страшное оскорбление. Почему ты пришёл по первому зову? — Мэй обернулась.       Ясухару Савада стоял перед ней. Жалил непроницаемым взглядом.       — Потому что моя вера отдала власть тебе.       «Потому что понимал твоё одиночество в эту минуту, как никто другой».       — С того дня, как я узнал о твоём происхождении, для меня не было мысли верней, чем посадить на трон именно тебя.       — К чему тогда весь этот фарс с отказом от моих притязаний?       Его слова распалили Мэй. Он говорил искренне или был опьянён прошедшей ночью?       Сёгун опустил взгляд. Губы сморщились словно от беспредельной боли.       — Ты достаточно мудра, чтобы понять самой.       Он не лгал. Если бы врал, не примчался бы по первому зову к женщине, что оскорбила его и унизила перед всем двором и князьями трёх провинций. Несвойственная эмоциональность охватила сёгуна, когда он говорил о ней. Мэй кивнула:       — Ревность.       — Любовь, — выпалил он строго. И ненависть. Та, от которой не спится по ночам. — Прости, Мэй.       Она подошла вплотную:       — Если ты подведёшь меня, как он, я отправлю тебя на плаху. Я Нойрё. Ты служишь мне.        Она запечатляет влажный глубокий поцелуй, который отзывается холодом в груди. Поцелуй, полный ненависти. Полный отчаяния и боли. Жмется к его губам, будто хочет дать почувствовать её боль. Обвивает руками шею, поддевая ногтями кожу.       Сёгун в ответ нежно обнимает императрицу, вкладывая в этот жест всю любовь к этой женщине, одновременно такой неземной и такой приземлённой. И она тает, подобно снегу под весенним солнцем, становится мягче, нежнее, теплее, податливее.