Пламя, лёд, пепел

Игорь не слишком увлекается фигурным катанием в частности и зимним спортом в целом. Да и вообще отношения со льдом у него сложные, в основном сводящиеся к шрамам и травмпункту. Но так было до тех пор, как он встретил Серёжу, видеть которого на льду — отдельный сорт чистого удовольствия. Его костюм, чёрный и обтягивающий, расписан ярко-рыжими языками пламени в тон рассыпающимся по плечам рыжим волосам, а сияющие в свете ламп глаза умело подведены рисунком с таким же отблеском пламени — взглядом этих глаз вкупе с дерзкой и довольной улыбкой дико будоражит что-то глубоко внутри, словно пламя этих глаз поджигает душу. Прекрасен. Серёжа скользит по льду так легко и красиво, словно за спиной у него невидимые крылья, возносящие его ввысь. Он кажется неугасимым огоньком, пляшущим на блестящей поверхности льда и чудом не расплавляющим его своим жаром. А сердце Игоря куда податливей — уже течёт под ноги талой водой, согревающейся с каждым взглядом на скользящую в свете ламп фигуру. Это чудо какое-то, прекрасное и почти недосягаемое сейчас, под прицелом прожекторов и множества восхищённых глаз, но которое будет во власти Игоря потом, когда они останутся наедине — только подождать ещё немного… Стадион взрывается аплодисментами, едва стихает музыка, а Серёжа замирает, дерзко откинув назад голову. Ещё не слыша вердикта судей, громче всех кричащий Игорь знает, что Разумовский лучший. Как и всегда. Иначе и быть не могло. Сразу воссоединиться не удаётся — Разумовского облепляют поклонники и журналисты, что-то наперебой говорящие. Первые пару минут Сергей привычно теряется, но потом берёт себя в руки и что-то уверенно и быстро отвечает, втихаря высматривая Игоря в толпе. А он терпеливо ждёт его в раздевалке, чтобы потом жарко и нетерпеливо поцеловать, зажимая в нише в стене — и всё равно, что кто-то в любую секунду может войти. — Отпусти, сумасшедший! — глаза Серёжи смеются, шало блестя, а огненный макияж делает эти глаза ещё красивее и ещё развязнее. — А если… — К чёрту. — Игорь вновь целует его, так нетерпеливо и жадно, словно желая выпить его до капли. — Я люблю тебя, люблю, люблю… — И я люблю тебя. — Серёжа отстраняется и, возможно, впервые за вечер улыбается искренне. — Ты — моя жизнь… — А разве не спорт? — Игорь говорит это шутя, но Разумовский на бесконечно долгий миг серьезнеет, прогоняя с лица нежную улыбку. — Ты тоже, — говорит он наконец. — Но катание… Не хочу сейчас об этом. — Хорошо, — Игорь улыбается, но на редкость неестественно. — Так пойдём? Позже они вновь держатся за руки, вновь шутят, обмениваются нежностями и долго любят друг друга в темноте спальни — всё так привычно и уютно, и оба счастливы рядом друг с другом. Но, кажется, именно тогда между ними и повисает та неясная недосказанность. *** — Мы можем поговорить? — Серёжа в ответ устремляет на Игоря усталый взгляд и кивает еле заметно. Игорь собирается с духом, не зная, как продолжить разговор — вернее, зная, но так же зная, что это будет бесполезно. — Серёж, я за тебя переживаю, — слова даются трудно, но Игорь знает, что должен их сказать. Ради Серёжи. — Я понимаю, что фигурное катание очень для тебя важно, но… мне кажется, ты отдаёшь ему слишком много своей жизни. И совсем не замечаешь остального. Я смирился, что наши отношения задвигаются в угол, но ты и остальных не замечаешь, и даже себя самого… Разве это того стоит? Серёжа поднимает взгляд, смотрит как-то особенно болезненно и затравленно. — Стоит, — тихо, но упрямо отвечает он. — – Это… Это моя жизнь, Игорь. — Ты говорил, что я твоя жизнь. — Игорь не хотел этого говорить и тут же пожалел, но Серёжа не обиделся — только улыбнулся грустно. — Знаешь, Игорь, мама… Она так хотела, чтобы я стал фигуристом. — он говорит всё так же тихо, будто сам с собой. — Она мечтала, что они с отцом однажды увидят, как меня награждают золотой медалью, и ничего не жалела, только бы я исполнил её мечту. И каждый раз, когда я отлично выступаю, я чувствую, что они мной гордятся где-то там, с небес… Понимаешь? — Понимаю. — ответ выходит сдавленным, потому что Игорь понимает слишком хорошо. Предпочёл бы не понимать. — Но… разве твои родители хотели бы, чтобы ты ради этого отказался от всей своей жизни? Может… — Фигурное катание — моя жизнь, Игорь, — Разумовский отвечает так же тихо, но твёрдо. — Я счастлив, когда им занимаюсь. И если ты хочешь из-за этого расстаться… — Не хочу, — в голосе слишком явно звучит испуг. — Но… Осторожнее, ладно? Игорь не понимает, к чему говорит это и что имеет ввиду, но это и неважно — важно лишь дрожащее тело Серёжи в объятиях. Но повисшая между ними недосказанность становится куда больше и, кажется, нависает тёмной тучей. *** Травма разрывает жизнь Серёжи на «до» и «после». Вердикт врачей был однозначен — в спорт Разумовскому уже не вернуться никогда. Сначала у Серёжи была истерика, а потом он словно упал душой в мутный глухой колодец без дна — первое время он даже не реагировал на звуки, и Игорю приходилось практически насильно кормить его и водить в душ. Потом стало легче, но Разумовский всё равно тяжело переживал потерю, разрывая сердце на части. Как мог, он старался быть рядом. Отринув недоверие к врачам, водил Серёжу к психотерапевту и заставлял пить таблетки. Пытался готовить его любимые блюда и заботливо обнимал каждые утро и вечер, пытаясь поделиться теплом, чтобы снова разжечь в глазах Серёжи прежний огонь… Серёжа благодарил его слабой улыбкой, а в глазах вместо огня стыл бесцветный пепел. Лишь однажды утром прежний огонёк будто бы зажегся снова — слабо, едва различимо, но всё же, а объятия были как-то по-особому нежны. Игорь обрадовался этому, словно хорошей погоде, не зная, что этот день перечеркнёт и его жизнь тоже. …Тело Разумовского нашли в ванной с перерезанным горлом. Сжимаемый в руке осколок зеркала и короткая записка не оставляли сомнений — самоубийство. На похоронах Игорь так и не смог заплакать. Только молча смотрел на две могилы рядом — Серёжу хоронили рядом с родителями — и старался не разнести всё вокруг, поддавшись боли и обиде. Если бы Серёжа не пытался всю жизнь исполнить их мечту, он был бы жив. Снова бы был рядом с Игорем, и тот мог бы целовать его и видеть задорные искорки в родных глазах. Больше он их не увидит, и от осознания этого хочется выть. Винит он и себя — не услышал, не понял, не уберёг. И с этим он остаётся жить дальше. …Игорь редко посещает могилу Серёжи — каждый визит туда превращается в пытку, будя чувства вины. Но всё же иногда он приносит на кладбище букет цветов — как те, что приносил на его выступления. А в его памяти Серёжа всё ещё кружит по льду на невидимых крыльях.