Интермедия (Иван Долгоруков и Петр II)

Октябрь 1727, Петербург - А смарагдики-то мне пожалуйте, - взволнованно приговаривал князь Сергей Григорьевич, но в общем гвалте его никто не слышал, и он, не удержавшись, сам протянул руку к груде драгоценностей, лежащей посреди стола. Тут же на его пальцы чувствительно обрушился фельдмаршальский жезл, тоже усыпанный самоцветными каменьями. - Не замай! - строго прикрикнул старший брат и виновник торжества - князь Алексей Григорьевич Долгоруков. - Куда лезешь? Сергей Григорьевич обиженно дул на пострадавшие костяшки пальцев: - Андрея-то в алмазах Василию Лукичу дал, а родному брату паршивый смарагд жалеешь? - Папенька, - дергала Алексея Григорьевича за рукав старшая дочь Катька, - вон тот убор перловый мне как раз будет и с туалетом лазоревым уж так в пору!.. - Куда тебе, дуре?! - дружно загалдела женская половина большого и дружного княжеского семейства. - О совести-то вспомни! Ты вон сколько себе захапала! - Тихо все! - рявкнул Алексей Григорьевич. - Будете орать - ничего не получите! И тотчас над столом воцарилась безупречная тишина, потому что все понимали важность и ответственность задачи, стоящей перед главой клана: он распределял драгоценности, еще вчера принадлежавшие светлейшему. Их следовало спешно поделить, пока никто не хватился. Хоть и не было в настоящий момент на всей святой Руси человека, способного лишить Долгоруких законной добычи, но мало ли! В торжественном молчании, будто священнодействуя, Алексей Григорьевич принялся наделять родню, сидящую вокруг стола, сверкающими трофеями. Каждый внимательно следил не столько за своей прибылью, сколько за тем, что досталось соседу, провожая алчным взглядом каждую золотую булавку. Вдруг медленно повернулась дверная ручка. Прасковья Адреевна, супружница князя Владимира Григорьевича, совершила отчаянную попытку спасти положениe, сорвав с себя индийскую шаль и набросив на столешницу, но было поздно: нестерпимый блеск самоцветов уже отразился в глазах вошедшего князя Ивана. - Ванюша! - не слишком убедительно обрадовался Алексей Григорьевич. - Только тебя и ждем! Смотри-ка, что у меня для тебя есть! Ну-ка, ну-ка, поглядели - и вертайте на место, все для кормильца нашего, благодетеля, а нам уж - что он изволит уделить. Не глядя, он сгреб пригоршню драгоценностей из кучки посреди стола и сунул в руки сыну, но не ограничился этим и ловко забрал у брата вожделенный смарагд величиной с голубиное яйцо, у племянника Григория Васильевича - алмазные шпоры. Почувствовав, чем ей это грозит, Катька начала было поспешно запихивать в низкий вырез платья только что обретенные нитки жемчуга, но родитель ловко вытянул сокровище прямо у нее из декольте. Только Василий Лукич избежал всеобщего передела - на мгновение отвернулся к окну, а вернулся к обществу уже Андреевским кавалером. На пополнение иконостаса у него на груди кузен в спешке не обратил внимания. Все реквизированное он сунул в пригоршни Ивану, приговаривая: - Ну вот, видишь, Ванюша, как старый отец блюдет твои интересы? Они бы, черти, все растащили, дай им волю, но нет, у меня не забалуешь. Ты ведь меня знаешь - я сам недоем, недопью, а тебя всем обеспечу! Завоевав любовь юного царя, князь Иван одновременно обнаружил себя фаворитом в отцовском доме. Алексей Григорьевич даже немного заискивал перед ним, как будто и не было всех этих лет, когда Ванька-дуралей считался паршивой овцой в благородном стаде. Но нельзя сказать, чтобы эта перемена вскружила юноше голову. Был ли он в самом деле дуралеем или нет, но прекрасно знал, чего стоит родитель со всеми его нежданными ласками. - Вообще-то, папаня, мне нужно все, - процедил князь Иван в своей обычной надменной манере, не утруждая себя никакими вежливыми оборотами. Над столом пронесся негромкий и глухой, но полный боли стон. Одна Катька, избалованная отцовская любимица, не постеснялась выразить вслух то, что подумал в эту минуту каждый Долгоруков, присутствующий в этой комнате; - Очумел ты, братец! Мало у мальчишки своего выманил, еще нас грабить пришел! Но на сей раз симпатии главы семейства были не на ее стороне. - Цыц, дура, - прикрикнул Алексей Григорьевич и смиренным просителем повернулся к сыну. - Будет, Ванюша, куда тебе одному столько? Спустишь ведь все. Оставь мне хоть что-нибудь на сохранение, а? Для твоих ведь деточек сберегу, потом меня благодарить будешь. - Глаза б мои на все эти цацки не глядели! - передёрнул плечом Иван. - Государь требует. Желает преподнести сестрице. - Да зачем этой пигалице?! - снова возникла Катька. - Монашка-книгочейка, ничего в подлинной красоте не смыслит! - Смыслит или не смыслит, - с палаческим безразличием отозвался Иван, - а мне приказано все ей доставить сей же час. Оглядевшись по сторонам, он обнаружил на каминной полке распахнутый ларец с монограммой Меншикова и пошел с ним вокруг стола. Семейство кряхтело, сопело и как последний грош жадному мытарю бросало в ларец сокровища светлейшего. Сам Алексей Григорьевич, скорбно поджав губы, опустил на дно фельдмаршальский жезл. Василий Лукич с безразличным видом швырнул золотое колечко-печатку, но Иван по-прежнему нависал над ним, как назойливый сборщик пожертвований в церкви в пасхальный вечер. - Давно ли вы, дяденька, Андрея заслужили? - поинтересовался он светски. - Я вас поздравить, кажется, забыл, вот грех. - Наклонившись низко, он пригляделся к нестерпимым светом горящей звезде и прочел номерной знак. - Да вы из первых кавалеров! За что же вас, за Ниеншанц или за Полтаву? Густо покраснев и скромно не отвечая на поздравления, Василий Лукич отцепил орден и бросил в общую кучу. - Вообще-то могли бы, племянник любезный, повлиять на государя и испросить для нас такую малость, как эти побрякушки, - огрызнулся он. - Раз уж вы в такой милости. Или вы в своем счастье о нас позабыли? - Забудешь о вас, пожалуй! - Иван с громким стуком захлопнул ларец и перехватил поудобнее - тяжеленек был. - Как псы шелудивые вокруг мясной лавки вьетесь и христарадничаете все. Когда ж вы, дяденька, треснете уже? Алексей Григорьевич вспыхнул и занес было длань. Иван и бровью не повел, и правильно - оказалось, что родителю понадобилось всего лишь почесать в затылке под париком. Только Катька не боялась высоко вознесшегося брата и без затей швырнула в него туфелькой, после чего убежала с рыданиями. *** Через четверть часа, трясясь в карете в обнимку с драгоценным ларем, Иван погрузился в несвойственные ему философские размышления. Как странно складывается его судьба - то он наверху, то внизу, и все будто бы само собой, без всякого его участия. Впервые Иван ощутил себя игрушкой Фортуны в пять лет, когда под Гадебушем попал в плен к шведу. Иванов дедушка, дипломат Григорий Долгоруков находился тогда при датском короле, а малолетнего внука возил за собой в обозе. Неприятель налетел, по шведскому обыкновению, неожиданно и среди ночи, датчане в панике и беспорядке бежали, и вместе с ними был вынужден уносить ноги русский посол, который то ли не успел, то ли побоялся разыскивать впотьмах и среди батального хаоса Ваню. Слуги и няньки, естественно, разбежались. Мальчик забился под сидение. Артиллерия грохотала так близко, что ему казалось, будто от каждого залпа его вместе с каретой подбрасывает в в воздух. Но добротный экипаж и породистые лошади вскоре привлекли внимание счастливых победителей. Карету окружили люди в сине-желтых мундирах, которых Ваня с младенчества был приучен бояться и почитать чертями из ада. От них ужасно пахло, они говорили на незнакомом квакающем языке. Ваня рыдал безостановочно, когда его вытащили из-под сидения и попытались расспрашивать, мешая шведскую речь с исковерканной немецкой и польской. Наконец шведам надоели его вопли, и они посадили Ваню в какой-то погреб, сняв с него предварительно соболью шубку и шапочку, а чтобы дитя не замерзло зимней ночью на куче репы, кто-то сердобольный дал ему поношенную шерстяную бабью шаль. Но еще хуже было утром, когда Ваню вытащили из погреба, голодного, замерзшего, грязного и дрожащего, прямо на главную площадь местечка, где в образцовом порядке выстроилась вся армия. На помосте стоял, расставив ноги, шведский король Каролус (кем же еще мог быть этот страшный властный человек?), а рядом с ним Ваня неожиданно узрел дедова секретаря Васильчикова, но это его не успокоило: он решил, что добрый дядя Андрей, любивший угощать Ваню гамбургским шоколадом, если дед не видел (Григорий Федорович пытался воспитывать внука в строгости и умеренности, когда вспоминал о его существовании посреди своих забот), - что дядя Андрей, конечно же, тоже попал в плен к шведу, и не просто так его выставили на этом помосте перед лицом всей армии. Конечно, его сейчас казнят ужасной смертью, и та же судьба наверняка ждет и Ваню. Он снова заплакал и уперся пятками в землю, отказываясь идти дальше. Можно было попробовать упасть в ноги королю, но тот внушал пленнику слишком большой страх. Тем временем швед (это был, разумеется, вовсе не король, но тоже важная птица - победоносный фельдмаршал Стенбок) сказал несколько слов Васильчикову. Тот обрадованно кивнул, сбежал с помоста и не очень почтительно, как кулек, подхватил Ваню на руки. - Ну, счастлив ваш бог, Иван Алексеевич! Благодарите доброго генерала, который отпускает вас без выкупа, услышав просьбу вашего благородного дедушки. Но Ваня только икал и обливался соплями и слезами, и мнимый король отвернулся от него, не дождавшись благодарности. Часто пересказывая эту историю в последующие годы, князь Иван описывал события несколько иначе: он был пленен в бою, когда сражался один против дюжины шведов, и его держали закованным в цепи в страшном подземелье замка (а вовсе не в погребе на куче репы), и сам король Карл приходил к нему грозить розыском, если он не отступится от присяги своему государю и не перейдет на службу к шведам. Но князь Иван был стоек и дерзко заявлял в лицо супостату, что все Долгорукие готовы принять смерть за Отечество и царя. Карл был так впечатлен отвагой юного воина, что согласился обменять его на пленного фельдмаршала Стенбока. У Петруши эта история имела большой успех именно в отредактированном виде, хотя великая княжна Наталия Алексеевна все пыталась задавать каверзные уточняющие вопросы, из которых главным был: "Сколько же вам лет было, князь Иван?" Когда Васильчиков доставил Ваню в новую ставку датского короля, дедушка Григорий Федорович схватил ребенка, размотал шаль, в которую Ваня все еще был завернут, ощупал ему руки-ноги и, убедившись в целости и сохранности, снова склонился с королем Фредериком над картами и донесениями. Но в целом он вовсе не был таким уж бесчувственным, и жилось Ване вполне привольно. Ему нравилась кочевая жизнь по иностранным дворам, которую многие считали неподходящей для ребенка, но князь Григорий Федорович, напротив, находил, что мальчику полезно посмотреть свет. У него были большие планы на Ваню и тщательные разработанные проекты воспитания и образования, которые должны были превратить наследника долгоруковского имени в одного из самых блестящих молодых людей, но увы, дедушка был слишком занят, чтобы следить за тем, как эти планы претворялись в жизнь. Единственным, чему Ваня как следует научился при нем, были иностранные языки и политесы. Все это было усвоено, как всегда в случае Вани, само собой, потому что он был погружен в эту среду. Ему было тринадцать лет, когда дедушка устал и по собственной просьбе бы отозван государем на родину. Перед возвращением Григорий Федорович долго размышлял, как быть с Ваней. Он уже чувствовал, что воспитание где-то пошло не так, но еще не терял надежды вырастить из него такого же верного слугу Отечества на дипломатическом поприще, каким был сам. Ване следовало еще немного повращаться в дипломатических кругах, и он был в конце концов отправлен в Италию к отцу, которого ему предстояло увидеть впервые в жизни (если не считать, конечно, той краткой минуты, когда Алексей Григорьевич подержал на руках новорожденного первенца). В Неаполе выяснилось, что у него имеется целый выводок братьев и сестер, которых Иван никак не мог запомнить по именам и научиться различать. Отец Ивану не понравился, и это было взаимно. Блудного сына спасло только то, что безразличие в Алексее Григорьевиче одержало верх над неприязнью к избалованному и дерзкому отроку, которого приходилось признавать своим наследником, и он предпочитал не замечать Ваню, покуда это было возможно, а не бороться с его дурным нравом. Но Ваня заставлял себя замечать. Сначала произошла неприятная (и наделавшая некоторый шум в городе) история с Лючией - дочкой учителя танцев, который именовался маэстро и имел знакомства среди благородных семейств Неаполя. Короче, Алексею Григорьевичу пришлось раскошелиться на приданое крошке Лючии и маэстро немножко отстегнуть за беспокойство. В число убытков князь внес также свою любимую трость, которую разломал об Ваню. Потом сын русского посла проиграл в карты оклад с фамильной иконы (сама икона везунчиков не заинтересовала к радости княгини Долгорукой, которая принесла Божий лик в приданое). И, так сказать, под занавес Алексей Григорьевич однажды вошел в комнату своей любимой дочери Катерины, надеясь в радостях отцовства обрести утешение от забот, которые одолевали его с тяжелой и, скорее всего, смертельной болезнью государя и предстоящим возвышением заклятого врага - одного бывшего торговца пирогами. Но в постели любимой дщери обнаружился также менее любимый сын. Катька немедленно с рыданиями и биением себя в грудь бросилась к отцу в ноги и заблажила, что Ванька ее снасильничал. Алексей Григорьевич, с полминуты простоявший немым истуканом в дверях, успел увидеть, что это не так, но порыв дочери показался ему приличным и он оценил ее фамильное умение делать хорошую мину при плохой игре. Во всяком случае, это было лучше, чем поведение Вани, который даже не соизволил встать с постели и взирал оттуда на разыгрывавшуюся перед ним сцену, будто она не имела к нему отношения, и он был тут только зрителем, и притом не слишком увлеченным и даже слегка скучающим. Алексей Григорьевич решил шуму не поднимать, жене ничего не сказал, чтобы не тревожить ее нервы, и ограничился тем, что объявил парочке кровосмесителей: ежели их угораздит произвести его в деды, он их обоих выгонит из дома. К счастью, и Ванька, и Катька знали достаточно способов избежать последствий и преспокойно наслаждались вольной жизнью в Неаполе - до поры до времени. Ибо сбылись опасения Алексея Григорьевича: государь император вскоре скончался, и сообщение об этом пришло вместе с приказом возвращаться домой. Отозвали, короче говоря, портомоя и пирожник русского посла в Неаполе. Ощущение, что он не хозяин своей судьбы, усилилось в России, где только и делай, что склоняй голову и молчи. Времена были для Долгоруких не самые лучшие. Это понимал даже Ваня. Всем заправлял их семейный недруг, которого Алексей Григорьевич в своем кругу как только не поносил, но в глаза всячески лебезил, унижался и покорно мел хвостом, что, впрочем, не помогало - светлейший проходил мимо, даже не взглянув. Никаких новых должностей Алексей Григорьевич не мог выхлопотать даже себе, что уж говорить о старшем сыне, который как раз вошел в лета, когда надобно и о будущей карьере позаботиться. Ване было недвусмысленно велено крутиться самому, но у него ничего не выходило, что ужасно злило папаню. С сослуживцами по Преображенскому полку князь Иван довольно быстро подружился и скоро стал первым в кутежах, но отнюдь не в службе. Вместо того, чтобы заводить полезные знакомства в свете и находить протекцию у вельмож, юноша предпочитал крутить амуры с их женами. Мужья, опять же, предъявляли претензии несчастному Алексею Григорьевичу ("Уйми ты своего кобеля, Долгоруков, пока я ему ноги не переломал!" - так обыкновенно начинались эти беседы), и эти досадные ссоры еще больше осложняли положение отставного дипломата на государственном Олимпе. Ваня уняться не желал. Успехи у дам поглощали его совершенно - о, эти успехи, основанные на том, что у князя Ивана было как бы два лица. С одним из них избранная дама встречалась в свете. Это лицо привнесло в сумрачный Петербург истинно версальскую галантность и итальянскую пылкость и театральность в выражении чувств. Оно, это лицо, даже завело моду на серенады под окном у любезной. Надо сказать, нововведение прижилось не сразу. Когда Иван первый раз появился с мандолиной под окном Наталии Ивановны Апраксиной, ему вынесли с кухни миску остывших щей и краюху хлеба. Но постепенно он приучил дам к тому, что в ответ на пение должны спускаться не остатки с кухни, а веревочные лестницы из окна опочивальни, коли муж в отъезде. И вот тогда избранница встречалась со вторым лицом Ивана Долгорукого. После этой встречи она запудривала синяки на плечах, надевала бархотку на шею и платье с длинными рукавами, прикладывала лед к фингалу под глазом и сбивчиво объясняла мужу, что неудачно упала с лестницы. Упомянутая выше Наталия Ивановна интимно призналась, что даже законный супруг ее так не избивал - ни пьяный, ни трезвый, ни даже заподозривший в измене. Но, кажется, это и нравилось ей - и многим таким, как она. Скоро у Ивана появилась еще одна поклонница. На Невской першпективе долгоруковская карета встретилась с выездом государыни, возвращавшейся из Лавры. Алексей Григорьевич, само собой, вышел и как следует подмел мостовую плюмажем, но внимание императрицы привлек не он, а прелестный черноглазый юноша, сопровождавший карету отца верхом. Картина была столь заманчива, что Екатерина соизволила выйти и вступить в беседу с Долгоруким, которого по наущению своего пирожника до сих пор не замечала. Однако нежданная милость не настолько ослепила князя Алексея Григорьевича, чтобы он не заметил, на кого в действительности смотрит государыня, и он с ее соизволения представил сына. - Ну чего, молодец, скажи что-нибудь по-итальянски, - велела Екатерина, не придумав ничего лучше для поддержания разговора. К счастью, Ваня не растерялся и не смутился ни от внимания самодержицы, ни от взглядов придворных, внимательно наблюдающих за сменой политического курса, и очень мило прочел наизусть несколько сладостных музыкальных строк Габриэлло Кьябреры. - А теперь скажи, про что там, - поинтересовалась государыня, во всю ширь разворачивая веер. - Умер крохотный воробушек моей возлюбленной, - перевел Ваня, - которого она любила пуще своих очей. Все время он чирикал в ее нежных ручках или прыгал по ее подолу. По толпе придворных прошелестел вздох сочувствия, и даже бывшая портомоя на секунду пригорюнилась. Но она была слишком жизнелюбива, чтобы долго скорбеть по воробушку. - Садись ко мне в карету, - велела она, - почитаешь еще виршей. Иван почувствовал, как родитель энергично (хоть и незаметно постороннему глазу) толкает его сзади в копчик. Так, с сентиментальных стишков, началась для князя Ивана придворная карьера. Наедине с юношей немолодая императрица становилась не столь романтичной. Вкусы бывшей портомои Ваня считал удручающе низкими. К тому же он привык выбирать сам, а тут выбрали его, да кто? Охочая до земных радостей старуха! Даром что самодержица Всероссийская, семнадцатилетнему Ване от этого было не легче. Он дошел до того, что валялся на полу перед отцом, умоляя о пощаде и избавлении. Пусть его лучше отправят за границу в какой угодно должности, хоть распоследним переписчиком при самом захудалом посольстве, лишь бы подальше отсюда. - Не могу я, батюшка, воля ваша! Не в силах! - Не можешь?!! - завопил Алексей Григорьевич, потрясая над головой сжатыми кулаками. - Да если б только ты и впрямь не мог, я бы свечку пудовую на радостях поставил! Но ты ведь, паскудник, прекрасно все можешь - и с той девкой в Неаполе, и с графиней Апраксиной, что ее муж теперь со мной не здоровается даже, да и родной сестрой не побрезговал, а тут вдруг немощь напала! Вот что, Ваня, не дури хоть раз в жизни. Встань и послушай меня. Вся твоя будущность зависит от этого случая. Генералом можешь стать, губернатором, послом, если захочешь, только расстарайся. Вот, смотри, что я для тебя раздобыл, и не говори, что старый родитель о тебе не заботится. - Шпанские мушки? - догадался Ваня и сморщился, заглядывая в аптечную коробочку, которую раскрыл перед его носом отец. - Глядите на него! То жалуется на бессилие, то рожу воротит! А ну-как быстро ешь! Все съешь, до последней крупинки. После двух щепоток гадкого черного порошка с зеленоватый отливом Ваню замутило, но Алексей Григорьевич не отставал, пока отпрыск не прикончил все. Однако в результате Ване стало дурно настолько, что ни о каком походе к императрице и речи быть не могло. Вызвали лекаря. - Чтобы к ночи негодник был на ногах, - рвал и метал отец, узнав, что ни целительный кластер, ни пиявки не дали результата. - Отворите кровь, микстурами поите, но чтобы ожил! От не в меру энергичного лечения Ване стало еще хуже, и итальянской поэзии императрица в эту ночь не дождалась, но, видно, не сильно расстроилась: вокруг нее и так клубилась толпа молодцев, ждущих счастливого случая. А Иван Долгоруков оказался забыт, и государыня отныне едва узнавала его. - Опять все проворонил, полоумный! - стенал Алексей Григорьевич. - Ведь немножко тебе оставалось, всего одна ступенька! Все звезды сошлись для тебя! Второго такого случая в жизни не представится, а ты... За что караешь меня, Господи? У всех дети как дети, а у меня - истинно Иван-дурак. - Хуже, чем Иван-дурак! - поддакнула отцу подслушивавшая их разговор Катька. - В сказках Иван-дурак как раз счастье свое не упускает, на царевне женится и полцарства впридачу получает. А наш Ванька ни на что не годен. *** Князь Иван усмехнулся, вспоминая тот разговор. Царевны ему и правда так и не досталось, но и не больно-то и хотелось. А если вдруг захочется, так вот они, на выбор, ни одной Петруша для него не пожалеет - ни сестру, ни тетку. Завоевать Петрушу он даже не пытался - все, как обычно, вышло само собой. Осенью 1725 года Долгорукие присутствовали на праздничном богослужении в дворцовой церкви по случаю Рождества Богородицы. В маленькую церквушку набилась толпа придворных, но никто не жаловался на тесноту с духотой, наоборот, все были в восторге от выпавшей чести и изображали истовых богомольцев. Алексей Григорьевич каким-то чудом смог вытолкнуть Ваню в первые ряды в надежде, что все-таки Богородица поможет и обратит еще раз на дуралея взор государыни. Ваня же был с похмелья и очень страдал, мечтая, чтобы все поскорее закончилось и можно было опохмелиться и завалиться спать. Недомогание придавало ему еще более интересную бледность и томную загадочность взора. Рассеянно он разглядывал свиту усердно молившейся императрицы и вдруг поймал чей-то заинтересованный взгляд. Великому князю Петру Алексеевичу тоже было скучно до смерти, и он в поисках хоть какого развлечения изучал красивых и нарядных дам и кавалеров, которые ему очень нравились: в ту пору он мало видел вокруг себя пригожих лиц. Должно быть, очевидные для всех страдания кавалера в черном парике тронули детское сердце, и великий князь, чтобы приободрить загадочного незнакомца, скорчил ему смешную рожу. Иван машинально ответил ему такой же гримасой и только потом сообразил, кто это, но почтительно кланяться было уже поздно. Но Петруша знаков почтения и не ждал и был вполне удовлетворен рожами и похабными жестами, которыми они с Иваном забавляли друг друга до конца службы. Если кто и заметил эту пантомиму, то вмешиваться не стал. Через несколько дней Иван с величайшим изумлением узнал, что назначен гувернером маленького великого князя. Позднее Петруша признался ему, что сам выклянчил нового гувернера у бабушки в качестве подарка на день рождения. Иван воспринял повышение без восторга, почти как оскорбление. Много ли чести быть нянькой при десятилетке, пусть и одному из претендентов на трон! И то многие говорили, что никогда мальцу не стать царем. Но находились и такие, кто шепотом утверждал, что как раз Петруше бы и полагалось нынче царствовать как единственному законному потомку Великого Петра. Так или иначе, но назначение обрадовало Алексея Григорьевича намного больше, чем самого новоявленного гувернера. Хоть при деле Ванька будет и при чинах, а лучшего он и не заслуживает. - И товарищ будет тебе по уму, - ядовито заключил папаня. Самое смешное, что так оно и было - в петрушином лице Иван обрел себе доброго приятеля и жаловаться на судьбу перестал. А после подоспели и другие радости... *** - Презент вашему высочеству от братца, - доложил Иван, небрежно поставив на столик перед девочкой ларец. Наталия Алексеевна отложила книгу и без суеты и восторженных визгов, с которыми все знакомые Ване девицы набрасывались на подарки, с достоинством подняла крышку и заглянула внутрь. По-взрослому понимающе кивнула, узнав сокровища. Иван с самого начала про себя сомневался, стоит ли дарить девчонке ордена и прочие воинские атрибуты, но в разговоре с Петрушей промолчал: опасно было становиться на пути у царя, когда у него возникало желание облагодетельствовать сестру. Это изведал на себе даже Меншиков, не к ночи будь помянут, хотя был тогда не то, что сейчас, а, можно сказать, в зените. - Передайте государю мою сердечную благодарность, - молвила великая княжна. - Скажите, что все сберегу, - присовокупила она загадочную фразу. Иван не знал, что у брата и сестры был договор, что, хотя самой Наташе богатства без надобности, она принимает подарки от Петруши на хранение, потому что он ведь все промотает, а она сбережет до его совершеннолетия. Иван хотел откланяться, не собираясь задерживаться: он знал, что не жалует его Наталия Алексеевна, а также подозревал, что об их подлинных отношениях с Петрушей ей известно гораздо больше, нежели она показывает, и от этого он, стыдно сказать, чувствовал себя не в своей тарелке перед тринадцатилетней пигалицей. Итак, он ушел бы, но заметил, что царевна плачет, смотря в ларец. - Наталия Алексеевна! - не удержался Иван. - Полно! Подумайте сами, кого вы оплакиваете. Вспомните, как он вас тиранил и притеснял, какие измены вашему брату чинил. Вор был первостатейный, самодур и душегуб. Батюшку вашего сгубил, - добавил Иван шепотом самый неопровержимый из всех доводов. - Я не о нем вовсе плачу, - покачала головой Наташа, перебирая тонкими бледными пальчиками самоцветы. - Просто так это страшно... Какие мы, люди, беспомощные перед Богом. Вчера было у человека все, сегодня - ничего. А с нами что будет? Мы ведь не знаем даже. Живем как бабочки, как былинки на ветру... Вам не страшно от этого, князь? А впрочем, вам едва ли знакомы такие думы. Идите же, идите, целуйте ему ручку от меня. 4-5 ноября 2014 Написали за два вечера под воздействием неиллюзорного прихода. И всегда будем так делать.