Энтомологический собор Парижской Богоматери

      Паук Клод не помнил своей прошлой жизни. С момента, когда он вылупился из яйца и вместе с многочисленными братьями и сестрами сожрал свою мать, прошло целых три месяца и шесть дней - он был уже достаточно стар, чтобы не мучать себя мистическими вопросами. Ему уже пора было завести собственных паучат, но существовало нечто, отвращавшее Клода от продолжения рода. А именно, галантный обычай кормить собственной плотью даму сердца после короткой любовной схватки. По этой причине паук отрекся от земных радостей и голоса инстинкта, сосредоточившись на чистых мыслях. Паутину он сплел добротную и нрава был настолько скверного, что никто из обитателей окрестной фауны не стремился с ним сближаться. Единственным другом Клода был уродливый шершень. Экземпляр этот с оборванными крыльями и одним усиком оказался брошен злой рукой рока в его паутину. Из неясного сострадания паук не стал есть шершня, и даже по мере сил выкормил его и помог залечить раны. Несчастный проникся вечной благодарностью к своему спасителю. Он поселился в той же паутине, что и Клод, выполняя полезную функцию мощного охранника для Клода.       — Я назову тебя Квазимодо, — сообщил паук своему подопечному; тот с готовностью зажужжал.       Почему именно Квазимодо, Клод не знал, просто имя само всплыло у паучьем сознании и было сопряженно с некой толикой отцовской привязанности. Уж коли он решил отречься от голоса инстинкта, то пусть калеченный юный шершень заменит ему нерождённых детей. Посчитав, что это хорошо, паук скрылся в глубине своей паутины - в уютном отсеке, который выстелил липкими нитями. Здесь он проводил время, поджидая добычу и читая проповеди муравьям.       Следует сказать, что логово Клода располагалось над муравьиным гнездом. Это был славный муравейник - правда, с весьма эксцентричной маткой. Прознав о мудрости Клода, она возжелала, чтобы тот делился своим жизненным опытом с её многочисленными отпрысками. Поэтому каждый день в шестом часу часть муравьев собиралась под паутиной, и Клод лениво рассказывал им о свойствах растений и о том, какие существуют насекомые и животные в подлунном мире.       — Вот вы полагаете себя крупными муравьями, но знайте, что есть на свете муравьи размером с лошадь! — гремел хелицерами Клод. — Они добывают из-под земли драгоценные камни: смарагды, рубины, сапфиры…       Он говорил вдохновенно, слова и понятия возникали в головогруди паука сами собой. Муравьи благоговейно слушали, хотя понятия не имели, что такое лошадь и зачем их гигантские собратья вместо еды добывают какие-то камни. Однако паук звучал веско. После проповеди отряд муравьев-воинов передавал Квазимодо какую-нибудь жирненькую гусеницу либо муху, и все расходились чрезвычайно довольные - за исключением пожертвований, разумеется. Иногда паук съедал подношения, иногда отдавал Квазимодо; ему хотелось поскорее спрятаться в своем коконе и грезить. Он словно плыл по черной могучей реке, иногда выуживая из неё какое-то непонятное воспоминание - которое, впрочем, тут же терялось в лабиринтах памяти. Клод не знал, кем был раньше, но отчего-то боялся падений с высоты: возможно поэтому свою паутину он обустроил не слишком высоко.       Однажды в ясный летний день Клод как всегда дремал, когда услышал мелодичное жужжание, а вслед за ним восторженное потрескивание муравьиных мандибул. Недовольный, он проворно подбежал к краю паутины и посмотрел вниз. Здесь у подножия муравейника в луче солнца, что просочился сквозь листву, танцевала золотая мушка. Доводилось ли вам, читатель, видеть золотых мух? Думаю, что нет. Вот и Клод впервые столкнулся с этим чудом господним. Тельце её сияло жаром, легкие крылышки были подобны прозрачному хрусталю, шесть пар чрезвычайно изящных лапок поражали проворством. Рядом с пляшущей мушкой сидела упитанная хорошенькая тля, на которую с вожделением поглядывал знакомый Клоду муравей. Малого звали Пьером, и был он, в отличие от своих трудолюбивых братьев, натурой ленной и мечтательной. Дабы избежать ненавистной специализации - быть живой цистерной - Пьер уговорил Клода сделать его своим учеником. Паук, опять же из непонятной сентиментальности, согласился. Пьер, действительно, поначалу радовал его прилежанием, но очень скоро сбился на фантазийный лад. Начал воспевать тлю и пытать всех вокруг нескладными многоречивыми стихами. Клод прогнал его и пригрозил в следующий раз скормить Квазимодо. Предприимчивый муравей смог приблизиться к их сумасшедшей матке и стал чем-то вроде придворного поэта.       Закончив плясать муха приняла трофоллаксию от благодарных зрителей. Каждый муравей стремился поделиться с прелестницей той пищей, что хранил его желудок. Они отрыгивали понемногу, пока мушка не насытилась. Затем она звонко подозвала тлю. Та, медленно перебирая ножками, запрыгнула на спинку хозяйке. Мушка, расправив крылья, взмыла вверх. Клод в ужасе забился вглубь логова. Свершилось! Рок. Ананке! Его настигли даже через смерть. Вновь она, бессердечная плясунья, и он, с распухшими от желания педипальпами. О, с каким бы упоением он её съел - опутал паутиной, как младенца, и впился ядовитыми клыками в это трепещущее золотистое тельце. Хелицеры сочились ядом, в головогруди наступило затмение. Паук уснул, проспал он долго, почти пару часов, а проснувшись, ощутил вибрацию паутины. Клод проголодался, он живо выбежал из своего укрытия, прошелся по натянутым струнам паутины. Его жертва издавала полный отчаяния волнующий вопль, который сливался в необычайно чувственное жужжание. Всеми шестью парами глаз паук всматривался в трепещущую мушку, золотистую и беспокойную. Она все больше прилипала к паутине, бедная маленькая тля скатилась со спины своей хозяйки и жалобно плакала. Паук заметил осторожно крадущегося Пьера: муравей проворно освободил тлю и сбежал, бережно подхватив её мандибулами. Мушка видела это, она просила о помощи, но её никто не желал слышать. Паук осторожно приближался.       — Эсмеральда, — вырвалось у него незнакомое слово, тоже прямиком из прошлой, напрочь, забытой жизни.       Мушка словно узнала его, жужжание стало громче и безнадежнее. Паук подошел к ней и принялся бережно выпутывать застывшую в страхе жертву.       — Тебе нужно обсушить крылья, — велел он ей, показывая передней лапкой на край паутины.       Мушка с трудом доковыляла до безопасного места, здесь она приняла чистить крылышки и лапки от липких паучьих нитей. Клод любовался ею, во всех мирах и обличьях его возлюбленная была прекрасна. Эсмеральда попробовала взлететь, пока ей это не удавалось.       — Я думала, что мы не встретимся, — произнесла она, поворачиваясь передней стороной к пауку.       — Это рок, моя дорогая, — ответил Клод бесконечно усталым голосом. — Я не знаю, чем мы оба прогневали Господа, раз встретились с тобой здесь.       — Ты помнишь? — подозрительно спросила мушка.       — Сейчас да, — он подергал нить паутины. — Иногда все ясно, но чаще всего покрыто мраком.       Эсмеральда молчала, она попробовала снова взлететь и на этот раз ей удалось. Бойко забили прозрачные крылышки, муха покружила вокруг паука и сказала ему напоследок.       — Прощай, несчастный, не ищи меня, — с этими словами красавица скрылась из вида.       — Лети, моя Эсмеральда, — произнёс паук.       Больше он не видел золотую мушку и осенью, когда пришли холода, смиренно скончался. Его воспитанник доел его и, схоронившись в сухом мхе, дожил до следующей весны.              Девушка танцевала партию цыганки, стоял красивый солнечный день, вокруг неё собралась восхищенная толпа. Это был благотворительный проект, осуществляемый балетной труппой, фотограф делал многочисленные снимки грациозной красавицы. Профессор, специализирующийся на истории религиозных учений в позднем средневековье, остановился, пораженный узнаванием. Девушка тоже узнала его. Когда всё закончилось, она подошла к мужчине, и он молча протянул ей свою визитку. Красавица так же безмолвно взяла кусочек картона и поспешила к ожидавшему её фотографу. Неделю спустя они пили кофе в одной из непримечательных и уютных кофеен.       — Почему это продолжается? — спросила девушка.       — Я не знаю, — он снял очки и потёр высокий лоб. — Ты помнишь, как была мухой?       — Стараюсь лишний раз об этом не думать, — она поежилась.       — Я так и не понял, ты была навозной мухой или нет? — он отодвинул от неё чашку с кофе.       — Фруктовой, — девушка засмеялась приятным серебристым смехом.       Через месяц мадмуазель Аньес Флери представила матери своего жениха, профессора истории. Мадам Флёри, которая после смерти единственного и горячо любимого супруга держала небольшое ателье, с интересом спрашивала дочь после ухода чопорного Клода.       — И чем он тебя привлек?       — Упорством, мама, — девушка чмокнула мать в висок. Хватит с неё этого колеса перерождений.