Пальцы в волосах

Он теплый. Одну ладонь — под подушку, другую положить на чужую спину и, подумав, провести повыше, на затылок, осторожно, чтобы не потревожить дрему, вплетая пальцы в черно-еловые волосы (не сжимай, не сжимай, не тяни слишком сильно, не дыши слишком громко, расслабь руку, все закончилось). Задержать дыхание и подвинуться — так, чтобы тот другой, так почти что пугающе тихо лежащий в сантиметрах рядом, мягко уткнулся в сгиб плеча. Так спокойнее. Так можно дышать. Так… так можно дышать. (Сердце, не бейся так заполошно, все закончилось, все уже закончилось, разве ты не чувствуешь? В воздухе пахнет вечерней влагой, здесь всегда тянет из круглых окон влагой с реки и топей, воздух свежий и прохладный, воздух не стылый, не затхло-холодный, не дерет горло каменной пылью, воздух пахнет водой, все хорошо, все хорошо, все хорошо…) Пальцами провести сквозь волосы от загривка к темечку и обратно, и снова, и снова, неосознанно дотрагиваясь подушечками до кожи головы в попытках нащупать жесткие кровяные корки. Ничего нет. Кожа чистая, даже шрамов нет — на нем, как и на ней, все заживает, как на собаке, не оставляя рубцов, и хоть напополам разруби — если зашить обратно, через месяц оба как новые будут. (Все хорошо, все хорошо, все хорошо…) Главное — занять руки, главное — постоянно дотрагиваться, прочесывать волосы, бездумно рисовать круги меж лопаток, что угодно, лишь бы руки были заняты, лишь бы руки не были пустыми, потому что пустота в ладонях отзывается каменной пылью, цементирующей легкие, гулом в ушах и гудением в голове, как будто несколько раз со всей силы приложили затылком об стену; пустые ладони — это ток отчаянной и родной силы под ногами, рвущейся наверх, прочь из пространства черт пойми где и когда, и запечатанные души вьются стервятниками вокруг, и высвобожденная активацией компаса Порча превращает кровь в расплавленную смолу и липнет маслом к стенкам дыхательного канала, и все мелькает синее-красное-синее-красное-нефритовое-синее-красное-нефритовое-красное-черное-красное-черное-золото мерцает над головой, это стеклянный треск под ногами, это ломающий кости грудной клетки разницей давления вакуум внутри, это принимающий-понимающий-либо-без-меня-либо-никто-выбудетежитьвыдолжнывыжить взгляд и нефритово-зеленый столб-телепорт, и посмотреть глаза в глаза за миг до, и слишком яркая выжженная трава кратера, и пустые руки, и их всего шестеро, и руки пустые-пустые-пустые и и и, кажется, она все-таки слишком сильно сжимает пальцы и случайно тянет за волосы, потому что вдруг она чувствует, как на ее спине осторожно вырисовывают круги раскрытой ладонью, а в ночную тишину топей ласково вплетается беззвучно напеваемая колыбельная давно погибшей богини. В горло кто-то засунул небрежно сжатую в комок колючую проволоку, а в глаза как залили кислоту, но нежно-прохладный воздух пахнет водой и еще немного — пресно-свежими цинсинь, потому что высшие элементальные существа, включая ее, никогда не пахнут по-человечески, и пыльный морок исчезает, унесенный в круглое окно, и она утыкается носом во взлохмаченные еловые волосы, и боги, они пахнут цинсинь, не пылью. Не пылью. Не камнем. Цинсинь... Совсем-совсем легко, почти незаметно, обычный человек не учует; обычно они пахнут немного ощутимее, но сейчас запах ослаб вслед за своим владельцем (как и ощущение стихии, как и мерное свечение Глаза Бога, почти потухшего- нет, не потухшего, он светится, просто очень тускло, он светится, светится, все хорошо). Он мог сколько угодно играть стоика перед остальными, когда они только выбрались наружу, но он буквально выжал себя досуха, чтобы они могли спастись — понятное дело, что он истощен в ноль. (Чушь это, что бессмертные якобы не спят; еще как спят, даже по тому же самому поводу, что и смертные, просто устают они гораздо реже. Сегодня он устал. Она тоже.) Она сглатывает и жмурится, заставляя себя разжать пальцы. Провести пальцами сквозь волосы. От загривка к макушке. Назад. И снова. Снова. Против шерсти, по шерсти, против шерсти, по шерсти… На ее спине теплые пальцы вырисовывают защитные письмена, и проволока в горле распрямляется, и сквозь плотно сомкнутые веки течет кислота.