Солнце

      — Шурик, держись! Сейчас, до деда Гриши немного осталось. Ты только держись! — задыхалась восьмилетняя Оля и тащила тяжёлые санки. С каждой секундой ноша становилась совсем непосильной, а деревянные полозья глубже утопали в снегу.       Мальчик с потрескавшимися бескровными губами и замёрзшими ресницами томно смотрел в беззвёздное небо, но перед глазами стелилось не чёрное полотно таинственной бездны.       Перед глазами пролетала маленькая жизнь.       Шурик был смышлёным, светловолосым мальчиком, а глаза его, голубые, почти васильковые, сияли не столько от света заката, сколько от внутреннего солнца. Такого тёплого, горячего, тающего в небе мазками талантливого художника.       Шурик был солнцем.       Он вырос добрым, ласковым, нежным, всегда спешащим туда, где его ждут и где обязательно будут рады видеть. Своими яркими, горящими глазами мальчик мог растопить даже самое холодное сердце, а пылкой, пусть и детской душой — далёкий и величественный айсберг.       Прошлым летом Шурику исполнилось двенадцать. Он стал совсем взрослым, вытянулся. Оля с особым трепетом хлопала в ладоши, когда деда Гриша делал топором новую насечку на косяке — отметку Шуркиного роста. И было бы всё тихо, спокойной, если бы через пару дней не начали ходить слухи и вещать почтальоны о какой-то войне. Немного позже прошли солдаты. Неделю спустя погнали УАЗы и танки. Шурик наблюдал за всем со стороны и не мог понять, к чему вся эта техника, и почему люди одеты в кители. Понятно стало в тот миг, когда крайние дома взорвали гранатами. В деревню вошли враги. Многих жителей связали и использовали, как прислугу. Нескольких девушек забрали и измучили, а особенно бойких расстреляли на рассвете. Шуркину сестру Машу расстреляли в числе первых.       — Шурик, слышишь? Как только война закончится, ты поедешь в город и получишь медаль! Ты держись только!       Соседку Азу, еврейку, сожгли на глазах у всех жителей. Её мужа и детей тоже. Выжил только старший сын Йося, которого женщина отправила в Москву учиться. Сам же Йося приехал только через два месяца, когда солдаты вывели врага из деревни. Парень долго плакал над братской могилой. Деда Гриша и Оля вместе с ним. Только Шурик сдерживал слёзы и не шмыгал носом. Его родителей не стало давно, а имя сестры он каждый вечер вымаливал у красного угла.       Уверенный, что терять ему больше нечего, Шурик отправился вслед за солдатами. Отряд принял не сразу: дразнились двое пятнадцатилетних мальчишек, взрослые смутно косились. Смех прекратился после того, как Шурику удалось провести товарищей через лес прямо в тыл врага. Уважение выросло, когда мальчик под угрозой смерти не сдал своих. Признание появилось, стоило Шурику вернутся из плена. Он осунулся и стал выглядеть взрослее, мужественнее, но солнце в его глазах после этого подорвалось. Детская, светлая душа начала потухать.       — Сейчас, только мимо канавы пройдём и у деда Гриши! Держись, Шурик, держись!       Скромный по своей натуре, и стойкий по характеру Шурик выполнял приказы один за другим. Пока не пришлось убивать людей. Он отказывался, вырывался, плакал и не черствел. Даже убитую облезлую собаку он жалел, как свою. Мальчишки вновь засмеялись, стали называть «неженкой», и лишь взрослые понимающе кивали и не заставляли. Никто не хотел порочить Шуркину солнечную душу.       Прошло лето. Пролетела печальная осень. Обрушилась зима, суровая, коварная, тяжёлая, лязгающая морозными цепями. Снег валился за шиворот, а холод облизывал пятки. Несколько человек из отряда замёрзло насмерть. В кусачей реке утонули пятнадцатилетние мальчишки. Оставались только Шурик и с десяток взрослых.       Поступил приказ отступать. Мальчик был готов облегчённо выдохнуть и вернуться в родную деревню, но на пути назад встал нелёгкий привал. Ещё пятеро товарищей замело метелью. Остальные умерли от голода. Только Шурик, гонимый горячей кровью и обуглившимся солнцем в глазах, пробирался по снегам, через упавшие деревья, сквозь снежные бурьяны. Он, кому было нечего терять, так яро боролся за жизнь.       И так жестоко попал под пулю.       — Только у деда Гриши солдат один, но он добрый! Ты не пугайся! Он мне сказки рассказывает! Слышишь, Шурик, сказки!       Сказки… как бы Шурик хотел, чтобы все эти месяцы, вся эта война обернулись длинным, страшным сном! Детским, наивным кошмаром! Шурик хотел просто открыть глаза и улыбнуться целому миру, наполненному яркими, пёстрыми красками, а не только перламутровыми реками крови и визгами картечи.       Он ведь совсем ребёнок. У него ещё столько впереди! Смех, журчанье реки, дыханье коров, пасущихся в поле… столько непрожитых закатов и рассветов! Непролитых слёз… почему его маленькое, нетронутое чувствами сердце должно замереть и не биться? Почему солнцу внутри его суждено погаснуть?       Он ведь совсем ребёнок! Широкая и непорочная душа, таящая в себе настоящую кладезь волшебных богатств! Так почему ему суждено смотреть в безразличное морозное небо, по которому черепицей ползут облака-плавуны? Разве он должен терпеть бесконечную боль в груди и захлёбываться своей же кровью?       Почему солнцу в его глазах суждено погаснуть?       Шурик не знает.       В этот миг, именно с этим вопросом его ресницы замирают навсегда.       — Шурик, слышишь?..