Грех

«Барбатос, сохрани меня от греха» — с этой молитвой Дилюк проводит каждое гребаное утро. Молитва удваивается, если он просыпается не один, и утраивается, когда его при этом еще и обнимают. «Кэйа еще ребенок», — думает Дилюк. Старается думать, а еще очень, очень старается изгнать из головы образы, которые встают перед глазами. Нельзя испытывать такие чувства к названному брату. Нельзя, возмутительно, отвратительно и невозможно — но каждое гребаное утро он просыпается с крепко стоящим членом и молитвой, едва не срывающейся с губ. Барбатос, возможно, и бог свободы, но свобода даже в его понимании не должна заходить так далеко. Дилюк делает все, что может: пытается представить вместо соблазнительных картин что-нибудь омерзительное, обливается холодной водой, прячется от Кэйи, который всем своим невинным видом пытается ввести его во грех. Его это, кажется, задевает; он не понимает, что происходит и почему братик Дилюк его избегает. А Дилюк не может объяснить: признаться — все равно что отрубить себе голову или уничтожить собственный глаз бога. Поэтому, наверное, он даже испытывает облегчение, когда настает момент расстаться. Путешествие полно сюрпризов, и держать в голове соблазнительное тело брата уже не получается — слишком много новых образов, людей и мест, которые подминают под себя все остальное. И тем не менее по ночам Дилюк все еще видит его, так ясно, будто это происходит наяву. И тем тяжелее становится, когда он возвращается и видит, как Кэйа изменился. Потому что ни одна самая горячая фантазия, ни один мокрый сон не воплощали в себе то греховное, каким Кэйа стал. Полурасстегнутая рубашка обнажает смуглую грудь, и Дилюк не может отвести от нее взгляд, когда пожимает протянутую руку. Кэйа все такой же стройный и изящный, но при этом успел возмужать, раскрыться. Рукопожатие словно пропускает между ними ток, ту самую искру, которую Дилюк так старательно гасил в себе день за днем, и это грозит стать Очень Большой Проблемой. Кэйа, впрочем, этого не замечает — он с силой притягивает Дилюка к себе и обнимает так же, как и в детстве. Дилюк крепко сжимает зубы и старается не шевелиться, потому что член у него вот-вот встанет. — Даже не обнимешь брата? — удивляется Кэйа, но с какими-то новыми, совершенно незнакомыми нотками, слишком походящими на издевку. — Где же твои манеры? — Остались у тебя, — бросает в ответ Дилюк и пытается улыбнуться. Кэйа ведет его через город и говорит за двоих: рассказывает новости, о том, что изменилось, а что осталось прежним, а Дилюк молчит и лишь чувствует нарастающий жар желания, потому что Кэйа находится слишком близко. «Барбатос, сохрани меня от греха», — молча взывает Дилюк, стараясь не соприкасаться с Кэйей. Легкое дуновение ветерка касается щеки, словно в ответ: «Греши с миром, дитя мое». — Выпьем? — весело спрашивает Кэйа. Он улыбается во все тридцать два зуба, и в этой улыбке чувствуется призыв. Кэйа сам не понимает, что творит, и Дилюк жмурится на пару секунд, чтобы отогнать слишком четко возникшую перед глазами сцену: Кэйа, разложенный на столе в «Доле ангелов», с призывно разведенными ногами и все этой же улыбкой. Дилюк сам себе отвратителен, но ничего не может поделать. — Я устал, — врет он. — Может, завтра? — О, — тянет Кэйа, — готовишься к бурной ночи? Дилюк едва заметно мотает головой, что тоже неправда: ночь у него действительно будет бурной, но наедине с собой. «Он все еще мой брат», — напоминает он себе, но ноги сами замедляются, чтобы он успел оценить Кэйю со спины. И это тоже ошибка, потому что о его заднице он теперь точно никогда не забудет. Дилюк едва слышно вздыхает и прижимает к глазам ладони. Кэйа — ходячий соблазн, и если так пойдет и дальше, то все может закончиться очень, очень нехорошо. Впрочем, смотреть Кэйе в глаза Дилюк теперь все равно не сможет. — Мне пора, — снова неуклюже врет он. — Я договорился о… встрече. — Все-таки бурная ночь, — кивает в ответ Кэйа. — Что ж, удачи. «Удача мне точно пригодится», — думает Дилюк. Удача и все силы, чтобы не сотворить ничего с собственным братом. Впрочем, эта самая удача покидает его уже в ночи: он даже не успевает заснуть, когда Кэйа тихо прокрадывается в его комнату и ложится на кровать рядом. Теперь для них двоих тут слишком мало места, но Кэйю это не смущает: он лишь прижимается очень тесно и перекидывает руку через живот Дилюка. Тот — в который уже раз за эти сутки — замирает и старается не шевелиться. — Я скучал по тебе, — тихо шепчет Кэйа ему на ухо, и от этого жар пробивает все тело. — Иногда было так холодно, что я не мог заснуть. И вспоминал, как ты согревал меня. Дилюк молчит и молит про себя: «Барбатос, сохрани меня от греха». «Грех» же почти касается губами мочки и дышит жарко, настолько, что по коже бегут мурашки. Все это вызывает у Дилюка вполне естественный отклик, и ему остается только надеяться, что Кэйа этого не заметит. Но Кэйа всегда был слишком наблюдательным. — Ты тоже скучал по мне, — удовлетворенно шепчет он и опускает руку ниже. Холодные пальцы пробегаются по стволу, а затем обхватывают его в кулак, ведут вверх-вниз, отчего Дилюк едва не задыхается. — Отрадно это осознавать. — Мы… — сбивчиво пытается остановить происходящее Дилюк, но Кэйа не прекращает и в ответ лишь тихо смеется. — Мы же бра… — Названные, — уточняет Кэйа. — Лично мне это не мешает. Дилюк снова раскрывает рот, но возразить не успевает: губы Кэйи накрывают его собственные, язык проталкивается в рот, сплетается с его в то ли танце, то ли битве. Контролировать себя больше невозможно, и Дилюк сгребает Кэйю в охапку и крепко сжимает его ягодицы. Кэйа довольно выдыхает ему в губы и продолжает дрочить. Мысли о том, что они совершают непоправимую ошибку, все меньше занимают голову — теперь, когда Дилюк наконец получил желаемое, для них просто не остается места. Он изучает Кэйю, ощупывает каждый дюйм крепкого поджарого тела. Даже если это будет только один раз, когда он поддался искушению, он запомнит эту ночь на всю жизнь. То, как Кэйя стонет, когда оставляешь ему засосы на шее. То, как твердеют его соски, если потереть их между пальцами. Как он откидывается на кровати, когда начинаешь ему грубо дрочить. Как едва слышно он выдыхает «Дилюк», когда кончает. Как потом тесно прижимается, сжимает в объятих настолько сильно, будто наконец получил то, что хотел уже очень давно и теперь не собирался это отдавать. Дилюк, впрочем, чувствует себя так же. Возможно, утро он снова начнет с молитвы, но теперь она будет звучать по-другому. «Барбатос, спасибо, что позволил мне согрешить».