Своенравная

Сразу после войны, смерти отца, второго падения Ааравоса Клаудия какое-то время скитается. Она не знает, что ей еще делать — повсюду тела, сломанное оружие и шрамы магической войны, и среди всего этого она, израненная, окровавленная и потерянная, бродит, словно призрак, в пустоши, которую она же и создала. За последние пару лет она многому научилась: заклинаниям, магии и тому, на что она способна. Она многим не гордится. Не сейчас. Не после этого. Ущерб, который она нанесла, сюрреалистичен, и лучшее, что может сделать ее разум, — это абстрактно его обрабатывать. Оттенки красного слишком яркие, сталь слишком тусклая, звук в ушах приглушен — как будто она знает, что сделала это, но полна решимости убедить себя в обратном — но правда здесь, и доказательство в том, как ее руки трясутся, пока она пробирается сквозь обломки. Ее дыхание дрожит, когда покидает ее. И шипит, когда врывается обратно. Она идет дальше. Тогда-то она их и видит. Каллума и других. Они должны быть счастливы, думает она, — в конце концов, они победили, — но выглядят они такими же измученными и настороженными, как и она. Плечи Сорена сгорблены, на доспехах у него вмятины, а на лице синяки. Эзран стал выше, чем она помнит, но усталые морщинки под глазами и сутулость делают его меньше, чем он на самом деле. И между ними… Клаудия сглатывает. Каллум выглядит наименее изношенным. Его глаза стали старше, в каком-то смысле тусклее, но он все равно внимательно осматривает то, что осталось от поля битвы, слегка сжимая талию эльфийки — Рейлы? Та, в свою очередь, тяжело прислоняется к нему, одной рукой обнимая его за плечи, а другой сжимая ребра, потому что Клаудия… Она останавливается. Она не хочет об этом думать. Она не хочет признавать, что тоже в этом виновата. Часть ее хочет верить, что она находилась под влиянием Ааравоса, когда делала это, но в глубине души она знает, что этот гнев, эта ненависть, эта решимость убивать принадлежали только ей. Она не убила эльфийку только потому, что Каллум вмешался, и, боги, она так этому рада. У нее достаточно крови на руках. Она причинила ему достаточно боли. И тут он замечает ее. В груди Клаудии что-то трепещет. Может быть, надежда? Облегчение от того, что после всего этого с ним и остальными все в порядке? Она не знает. Глаза Каллума становятся холодными, прежде чем она успевает решить, и трепет в ее груди погибает, словно мотылек под чьим-то сапогом, словно сердце, сокрушенное под тяжестью преступлений. Он ждет. Клаудия разворачивается. Клаудия убегает.

***

Она помнит битву короткими очередями. Там был звон мечей и град стрел; ее отец отдавал приказы тем немногим людям, что у них остались; Ааравос шептал ей на ухо заклинания, а в ее руках звенела магия. Она даже не помнит, зачем они сражались — только то, что ей сказали, что это «правильно», и она в этом не сомневалась почти до самого конца. Она злилась, думает она, что после всего она все равно проиграла. Разве она уже не достаточно потеряла? Что еще она может потерять? В своей ярости она обвинила Рейлу. Ведь если подумать, разве не Рейла забрала у нее мальчиков в тот день в секретной мастерской ее отца? Разве не внезапное появление Рейлы в её замке, её доме, раскололо все, что она когда-либо знала и любила? Разве не Рейла убила её отца в первый раз и заполнила все пустоты, оставшиеся в жизни единственной семьи, которая у Клаудии осталась? Вот именно что она, и Клаудии не нужно было далеко ходить, чтобы быть в этом уверенной. Раньше с ней так шутил Сорен. Раньше на неё так смотрел Эзран. Каллум обожал её так же, как сейчас обожает Рейлу. Рейла, Рейла, Рейла — теперь для них важна только она, а Клаудия как будто вообще никогда не была частью их жизни. С ее же точки зрения, Рейла забрала у неё все, и ненависть Клаудии к ней очернила ее сердце задолго до того, как у Ааравоса появился шанс развратить её в свою пользу. Наверное, именно поэтому она загнала эльфийку в угол после того, как ее отец пал. Возможно, именно поэтому она сделала то, что сделала. Может быть, поэтому она попыталась выжать жизнь из её легких. Она все еще слышит. Звон клинков об каменистую землю. Звук собственного искаженного голоса в ушах. Отвратительный хруст ребер под сокрушительным давлением чёрной магии. Клаудии хочется блевать от этого воспоминания. Что она и делает, как только оказывается достаточно далеко.

***

Она бродит около года. Она не колдует, если в этом нет необходимости — в последний раз она колдовала, чтобы окрасить волосы в рыжевато-коричневый цвет и скрыть зелень глаз. Когда она смотрит на свое отражение в неподвижной воде или в потускневшем металле, она видит незнакомку и избегает настоящих зеркал в каждой гостинице и в каждом доме, потому что боится, что однажды иллюзия исчезнет и вместо нее она увидит себя. Обе стороны границы в любом случае хотят ее казнить, и хотя она согласна, что заслужила, она слишком труслива, чтобы сдаться. Она подрабатывает на фермах, в тавернах и аптеках. Сегодня она ассистент в клинике на окраине Дюрена. Маленький город гудит этим утром. Ходят слухи, что колонна послов, как эльфийских, так и человеческих, должна пройти через город по пути в столицу, на приём к королеве Аание. Клаудия не задумывается об этом, пока не узнает, кто они такие. — Кажется, это принц Каллум из Католиса, — слышит она голос пациентки. — Говорят, они с его эльфийкой возвращаются домой. Они собираются пожениться через несколько месяцев. Клаудия выронила бы поднос с тоником, если бы ее пальцы не сжались так, что побелели костяшки пальцев. — Где… где вы это слышали? — спрашивает она, пытаясь говорить небрежно. Старушка усмехается. Она в этой клинике постоянный посетитель. Она всегда была добра к Клаудии и доброжелательна и мила, несмотря на хроническую боль в суставах. — Моя дочь торгует в Католисе, — говорит она ей. — Она говорит, что он сделал ей предложение прошлым летом на балу. Это было так романтично. Он даже спросил разрешения у всех четырех ее родителей и сам сделал ей браслеты на рога. Клаудия поджимает губы. — Действительно, романтично, — говорит она, надеясь, что ее голос звучит не так хрипло, как в ее ушах. Старушка испускает задумчивый вздох. — Такого мальчика, как он, так трудно найти в наши дни. Этой эльфийке очень повезло, не находите? — Да, — отвечает Клаудия. — Это уж точно.

***

Вопреки здравому смыслу, она выходит вместе с толпой, чтобы посмотреть, как они будут проезжать. В её душе царила борьба — у нее уже нет права знать подробности личной жизни Каллума, но она все равно идёт, потому что чувствует, что какая-то ее часть наслаждается болью и не может оставить ее в покое. Людей на улице столько, что ее даже не заметят, но она все равно не снимает капюшон и держится близко к переулкам, на всякий случай. Простые люди здесь любопытны — война уже давно закончилась, но увидеть эльфа вживую для них все еще в новинку. Болтовня наэлектризованная, возбужденная, а когда у ворот появляются лошади, раздается громкий приветственный рев, от которого на лице Клаудии появляется гримаса. Они, конечно же, не стоят такого шума. Каллуму еще нет и двадцати, если Клаудии не изменяет память, и, несмотря на то, что в последний раз она видела его на следующий день после битвы, она видит в нём всё того же ребёнка, которого знала в юности: милого и неуклюжего, который спотыкался о собственные ноги, преследуя ее внимание. Он больше не такой, это очевидно. Клаудия почти уверена, что она всего лишь принимает желаемое за действительное. Может, в другом будущем через эти ворота с ним могла бы проехать она. Может, эти приветствия адресовывались бы ей. Может, это ей бы повезло. При мысли об этом к её горлу подступает соль. Знакомая горечь острой боли в груди. И когда она поднимает глаза, они уже там: Каллум, который стал старше, а его плечи шире и его лицо красивее, чем она помнит, и рядом с ним Рейла, улыбающаяся и непоколебимая. Они хорошая пара. Как будто они были созданы друг для друга: Каллум в красных католанских одеждах, Рейла в зелёных одеждах лунных эльфов. Они едут так близко друг к другу, что соприкасаются коленями, и Каллум высовывается и целует эльфийку в щеку прямо из седла. Та смеется над ним, и Клаудия замечает, как двигаются ее губы. Видимо, она его дразнит, но тот лишь смеётся в ответ. Клаудия иногда задается вопросом, по-прежнему ли они думают о ней. Приходит ли она им на ум, или же они вообще забыли, что она существовала? Она крадется в переулок, прежде чем успевает об этом задуматься.

***

На следующее утро она уходит из города. Клинике ничего не говорит. Она сама не знает, что им сказать — она знает только, что больше не может тут оставаться. Это все равно неважно. Они очень быстро найдут ей замену. Как и все остальные.

***

Проходят месяцы. Сезон меняется. Клаудия переходит из города в город, никогда не задерживаясь надолго на одном месте, потому что даже спустя столько времени она слишком боится предстать перед правосудием, которого, как она знает, заслуживает. В глубине души она надеется, что, если она будет скрываться достаточно долго, ее преступления будут считаться менее тяжкими. Но она все еще слышит шепот. Слухи о принце-маге и эльфийке-после путешествуют из деревни в деревню, из города в город, пересекают границу и обратно, пока в конце лета она не слышит, что они возвращаются домой в последний раз. — На свадьбу, — говорит странствующий бард. Он и его товарищи разбили лагерь на ночлег, а Клаудия встретила их только по пути в следующую деревню. — После этого они хотят поселиться в Зедии ненадолго. Говорят, Ее Светлость уже беременна. — Они не такие уж традиционные, не так ли? — Женщина с лютней на спине фыркает в эль. — С другой стороны, Каллум недостаточно опытный для роли принца. Это не настолько удивительно. Что-то в этой фразе заставляет Клаудию напрячься. Это не оскорбление, нисколько, но фраза все равно ее раздражает. — Вы на что-то намекаете? — резко спрашивает она. Остальные умалкивают. Женщина с лютней поджимает губы. — Нет? — отвечает она, хмурясь. — Да и что вы о нем вообще знаете? У Клаудии перехватывает дыхание. — Я… эм. — Она кашляет. — Я раньше работала в замке, — бормочет она, отводя взгляд. — По-моему, он никогда не хотел быть принцем. Он просто… хороший парень. Он заслуживает счастья. Бард с любопытством смотрит на нее, держа кружку на полпути к губам. — Да вы влюбились, — усмехается он. — Жаль вас разочаровывать, но, похоже, шанс свой вы упустили. Клаудия безрадостно фыркает в медовуху. — А то я не знаю.

***

Разумнее всего было бы продолжать жить. Забыть Каллума, Сорена, Эзрана и Рейлу, как они забыли её. И не приезжать в Католис на свадьбу, на которую ее не приглашали. И всё-таки она приезжает, потому что не возвращалась много лет, и слишком долго была скиталицей. А город изменился. Она с трудом его узнаёт — здесь есть магазины, которых она не помнит, и эльфы теперь слоняются по площади с комфортом и без страха. Знамена, свисающие с фонарей, — это не знамена неровных башен — это символ, думает она: две руны, которые означают Небо и Луну, сплетенные вместе, как и жизни двух людей, которых они должны представлять. Должно быть приятно, думает Клаудия, что так много людей за тебя рады. Но они ведь этого заслуживают: они наверняка проделали огромную работу, чтобы преобразовать такой большой город. Но народ счастлив и процветает, и это сто процентов работа Каллума и Эзрана, так что, конечно же, их люди им благодарны. А она? Она не знает. Находиться здесь… тяжело. Хорошие годы будто канули в Лету. Это был когда-то и ее город, но он ее не знает. Странность этого давит ей на кости, и Клаудия как будто ищет что-то, что осталось прежним, что-нибудь знакомое, какое-нибудь оправдание, чтобы притвориться, что это тот же самый город, в котором она выросла, несмотря на то, что он изменился так, как ей даже и не снилось. Может быть, поэтому она и обнаруживает, что бредет к замку. Может быть, поэтому, когда она добирается до ворот, с пересохшим ртом и бьющимся сердцем, она признается, кто она. Может быть, она надеется, что по крайней мере темница осталась прежней.

***

Эзран приходит к ней первым. Он превратился в прекрасного молодого короля, и именно по его приказу она в настоящее время жива, так что спасибо ему хотя бы за это. Он хочет, чтобы она предстала перед судом, а это больше, чем она заслуживает, и если совет признает ее виновной (а он обязательно признает), он надеется, что её худшим приговором станет эта камера. Но это лишь принятие желаемого за действительное. Да, Эз король, но даже он не может повлиять на единогласное голосование. Год назад Клаудия назвала бы это наивностью. Сегодня она называет это милосердием, потому что, хотя она знает, что смерть — более подходящий приговор ее преступлениям, она все равно её боится и рада, что Эзран по-прежнему достаточно добросердечен, чтобы дать ей хотя бы мизерный шанс. Но лицо у него жесткое. Как будто рана от ее предательства все еще свежа, даже спустя столько времени. Клаудия приветствует его легкой улыбкой, которую король не возвращает. — Тебе не следовало возвращаться, — тихо говорит он. — Наверное, — бормочет она. — Тогда почему вернулась? Она пожимает плечами. — Не знаю.

***

Сорен тоже к ней приходит. Когда его знакомые шаги разносятся по коридору, она почти смеет надеяться, но когда он поворачивает за угол, она обнаруживает, что он такой же, как и другие. Его губы сжаты, как будто он не знает, радоваться ему, грустить или злиться из-за того, что она здесь. В его глазах плещется недоверие, и Клаудия думает, что от этого ей больнее всего. Ее собственный брат восстал против нее. Неужели это тоже её рук дело? — Привет, Клаудс, — наконец говорит он. Его голос дрожит, когда он выговаривает её имя, но он сохраняет относительно бесстрастное выражение лица. Как странно, думает Клаудия. Она всегда умела его читать, а теперь он для нее чужой, как и она для него. Она отвечает ему мрачным наклоном губ. — Привет, Сорёнок, — говорит она. — Как поживаешь? Сорен улыбается. Почти незаметно, но это все равно улыбка. — Лучше, чем ты, я так погляжу. Рад, что ты в порядке. — Я бы не так выразилась, — устало усмехается Клаудия, но на этот раз она находит в себе силы встать и встретиться с ним лицом к лицу у барной стойки. — Я рада тебя видеть. — Ага. — Сорен неловко переминается с ноги на ногу, словно хочет сделать шаг вперед, но в последний момент вспоминает, что не доверяет ей. Он остаётся на месте. — Я скучал по тебе. — Ха. — Смех, сорвавшийся с ее губ, сухой и суровый. — Правда? Сорен молчит. Он смотрит на свою обувь, и Клаудия сразу понимает, что это ложь. Они всегда бы не разлей вода, но в самый важный момент она предпочла ему отца. Несколько раз. Она помогла Вирену манипулировать им, и ее нерешительность, ее бездействие вынудили его делать выборы за нее, и ещё она обвинила его в том, как обернулись некоторые вещи. Она бы тоже не стала по ней скучать. Не после всего этого. Но Сорен качает головой и, когда на этот раз делает шаг вперед, не останавливается. — Без тебя всё было по-другому, — говорит он, делая еще один шаг ближе. — Я думал — мы все думали — что больше тебя не увидим. Но мы надеялись, что с тобой хотя бы все в порядке. Очередная ложь. Возможно, Сорен лгать не собирался, но Клаудия в глубине души знает, что не все так думают. Она фыркает. — Сорен, совет хочет меня повесить. — Клаудс, Эз пытается… Она перебивает его безрадостным смехом. — А не должен.

***

Когда к ней приходит Каллум, Клаудию снова захлестывает горечь. Она не думала, что он захочет. Она бы на его месте точно не захотела. Она причинила ему столько боли, что задается вопросом (причем часто), будет ли он рад обвинительному приговору. Но он не такой. Наверняка нет. Должна же была остаться какая-то часть его, которая все еще остается тем же ребенком, что и много лет назад, и когда она понимает, что то, что она чувствует, это надежда, она немедленно её подавляет напоминанием, что это должна была быть она. Теперь у него на пальце покоится кольцо. Оно блестит в тусклом свете, и в той жизни, которую Клаудия так часто воображает, у неё есть такое же. Дело даже не в том, что она его любит. Клаудия не думает, что когда-либо его любила — во всяком случае, не в романтическом смысле, но большую часть своей жизни она выросла на рассказах, что ее брак в конечном итоге состоится по договорённости, и, скорее всего, с Каллумом, потому что это удобно и для него, и для нее, и для их отцов. Это была бы комфортная жизнь, полная изобилия и роскоши, которая ни одному из них не шла, и их дети пошли бы по той же тропе. Но это не эта жизнь. Все обернулось совсем не так, и теперь Каллум смотрит на нее с презрением, а кольцо на его пальце подмигивает — словно напоминает, что Клаудия его не теряла, потому что он никогда ей и не принадлежал. — Поздравляю, — холодно произносит она, несмотря на то, что совершенно не имеет на это права. Ей просто легче злиться, чем стыдиться. — Я слышала, свадьба удалась на славу. Каллум презрительно усмехается. — Как все прошло, тебя не касается, — коротко говорит он. — Тогда перейдём к следующему вопросу. — Губы Клаудии изгибаются в болезненной улыбке, и Каллум заметно напрягается в тусклом освещении камеры. Его недоверие жалит, но она его не винит. Иногда, когда она спит, она все еще слышит хруст ребер Рейлы. Её по-прежнему от него тошнит. — На каком она уже месяце? — Опять же, — огрызается Каллум. — Тебя не касается. Клаудия фыркает. — Тогда почему ты здесь? Он не отвечает. Интересно, знает ли он вообще. У нее есть предположения — завтра суд, и есть большая вероятность, что она умрет на следующий же день. Может быть, он хотел попрощаться. Или, может быть, он хотел позлорадствовать. Но он не делает ни того, ни другого. Ей даже хотелось, чтобы он это сделал, потому что то, что происходит сейчас, больнее. Вместо ответа его пальцы дергаются, и, кажется, слова строятся за его губами. Но Каллум не успевает их произнести. Он разворачивается и уходит, и Клаудия снова остаётся одна в давящей тишине своей камеры.

***

Они признают ее виновной. Что не удивительно. После ее многочисленных актов измены и ее истории с чёрной магией голосование единогласно, и завтра вечером ее будет ждать виселица. Часть её хочет бороться, но она уже достаточно наблуждалась. Она устала, и просто хочет, чтобы все это закончилось. Мир её перерос. Ему не нужна чёрная магия, да и Клаудия сожгла столько мостов, что ее друзья и семья даже не оспаривают приговор. Эзран сказал, что попытается, но усилий ему явно прилагать не хочется, да и, честно говоря, с нее уже достаточно. Той ночью она смотрит в потолок камеры, не в силах уснуть и не в силах представить себе ничего, кроме этой самой виселицы, как вдруг слышит шаги в коридоре. Она сначала думает, что это просто смена караула, но шаги замирают за ее решеткой, и, когда горизонт чист, из темноты материализуется Рейла. Клаудия чуть из кожи не выпрыгивает. Она вскакивает на ноги и прижимается к стене, ее дыхание тяжелое и дрожащее, но Рейла ничего ей не говорит и… Открывает камеру. — Что ты делаешь? Рейла фыркает. — Иду против здравого смысла. Против здравого смысла — это уж точно. Клаудия однажды попыталась её убить, и нет никаких оснований полагать, что она менее опасна сейчас. Живот Рейлы почти незаметен, но все-таки его вздутие виднеется, делая ее уязвимой, несмотря на лезвия, торчащие у нее из-за поясницы. Клаудия смотрит на нее через открытую дверь, растерявшись и едва осмеливаясь надеяться. — Почему? Рейла пожимает плечами и отступает назад. Путь к свободе совершенно очевиден. — Мальчики не хотят, чтобы тебя повесили, — говорит она. И затем тихо добавляет: — Эзран действительно пытался. Сорен едва не закатил истерику. А Каллум… он так убивался, потеряв тебя в первый раз. Я не хочу, чтобы они опять через это проходили. Клаудия все еще смотрит. — Я не… я не понимаю… — Я и не жду, что ты поймёшь. — Рейла говорит почти что… с добротой? Сочувствием? Клаудия точно не знает. — Они скучали по тебе. Все трое. Сорен пытался найти тебя в первые дни, но каждый раз возвращался с пустыми руками и разочарованным. Не заставляй их смотреть, как ты завтра умрешь. — Но… — Клаудия сглатывает. — Я пыталась тебя убить. — Пыталась. — Взгляд Рейлы на мгновение становится жестче, но дверь камеры она не закрывает. — Но если ты думаешь, что я хочу за это отомстить, ты ошибаешься. Чтобы не было… замкнутого круга. Раздаётся долгая пауза. Клаудия встает, нерешительно и неуверенно, но клинки Рейлы остаются у нее за спиной, а дверь камеры остается открытой. Впервые Клаудия понимает, почему эльфийка нравится мальчикам, почему они так легко приняли ее в свою разношерстную маленькую семью, и почему Клаудию было так легко заменить. Такая доброта встречается не часто. Она проходит через дверь. Свобода кажется чужой и знакомой одновременно, и Рейла закрывает за ней дверь камеры с чем-то вроде грустной улыбки. Когда Клаудия на этот раз думает о другой жизни, она задается вопросом, могли ли они с Рейлой быть подругами. — Спасибо, — говорит она. Рейла лишь еще раз пожимает плечами. — Не попадись. — Она изучает Клаудию с той же почти улыбкой и ждет. Клаудия разворачивается. Клаудия убегает.

***

Спустя годы Клаудия работает в цветочном магазине на окраине Дель Бара. Она подумывала найти свою мать, пока она здесь, но, может, оно и к лучшему, думает она. Она теперь другая. Кто-то, полный надежд и вторых шансов. Кто-то, кем, как она надеется, другие могли бы гордиться. Весна приносит с собой цветы, и ее магазин изобилует лилиями, розами и даже зедийскими орхидеями, которые она выращивает в саду за домом. Это не та жизнь, которую она для себя ожидала, но она больше не дрейфует, и это лучше, чем горькая печаль, которую она держала в себе когда-то давно. Она подводит итоги месяца, как вдруг через главный вход проходит ребенок и принимается с любопытством рассматривать ее букеты. В ней есть что-то знакомое. Ей явно не больше шести, но Клаудия думает, что узнает форму этой челюсти, и сиреневый цвет этих глаз, и каштановый цвет этих волос. — Привет, — дружелюбно здоровается она. — Что ищешь? Девочка останавливается и оценивающе изучает ее. Клаудия изучает ее в ответ. И чем больше она смотрит, тем больше она уверена. — Я ищу подарок маме, — наконец отвечает девочка. Она очень уверена в себе для столь юного возраста. Но Клаудия меньшего и не ожидала. — Папа сказал, что на этот раз он позволит мне выбрать. — Да ну? — смеется Клаудия. — И что же ты задумала? — Она любит лунные лилии. Можно мне вон тот букет? — Девочка указывает на букет цветов одним из четырех пальцев, и Клаудия, улыбаясь, снимает его с полки. — Сколько? — За это? — Клаудия делает вид, что задумчиво хмурится. — Эти цветочки довольно трудно раздобыть. Цена может оказаться дорогой. Девочка сужает глаза. — Насколько дорогой? — Услуга. — Клаудия улыбается ей и какая-то легкость наполняет ее сердце, когда она сжимает букет в руках. — Передай своим родителям от меня привет. Девочка молчит. — И все? — И все. — А от кого? Клаудия усмехается. — От старого друга, — говорит она, подмигивая. — Не волнуйся. Они поймут.