🦋
5 июня 2022 г., 19:10
Чимину холодно, даже суставы и кости сковало будто льдом, а вроде как май. В толпе на концерте от активных пританцовываний под песни должно было стать хоть чуточку теплее, но нет. Он дрожит всем телом, зубы непроизвольно стучат, радостная улыбка на губах подрагивает, а в уголках глаз от пронизывающего ветра скопились слёзы.
У Юнги мысли мечутся от «черт, мы же сляжем после такого» и до «какой же он красивый». Он не знает, нормально ли даже в такой ситуации думать о друге так, да и больнючий трепет в животе и исходящая от него дрожь по всему телу только усугубляют состояние. Сейчас он не хочет заботиться о своем секрете, об этих чёртовых бабочках, с которыми у него симбиоз, рядом с Чимином, который продрог на этом чёртовом празднике. Смотреть на него невыносимо до боли, так что Юнги просто крепко сжимает его в кольце рук, прижимая к себе. Он и сам замёрз, но ещё не такой ледяной как Чимин. У парня уже руки трясутся, но он упорно продолжает снимать выступления любимых артистов, да улыбается им сквозь непрошенные слезы. Чимин ухмыляется подрагивающими губами и не менее подрагивающими голосом констатирует «надо было перчатки брать». Он негнущимися пальцами набирает сообщения маме о концерте, а Юнги думает, что надо было вообще в общаге так и сидеть, смотрели бы трансляцию и ели рис с мясом, в тепле.
Чимину всё ещё холодно, Юнги только и остаётся как прижимать его ещё ближе к себе, теперь со спины, обняв за талию, и молиться, чтобы всё его тепло перешло Чимину, чей живот ходуном ходит от спазмов в теле. Юнги голову к нему на плечо кладёт, и они в такт музыке покачиваются из стороны в сторону. Он прижимается щекой к жесткой ткани пальто, взгляд его непроизвольно натыкается на парочку рядом, что стоят точно также, только парень девушку прижимает к себе — как и принято, как, в принципе, и должно быть. Юнги, честно, не хочет загоняться, особенно сейчас, плевать даже на своих неугомонных крылатых, что от тесного контакта с объектом воздыхания снуют туда-сюда, готовые на волю вырваться. Его волнует только состояние друга.
Чимин перестаёт вскоре трястись, а Юнги — думать о чем-либо в принципе, находясь на гране отключки. Они всё также стоят, покачиваются по наитию уже на заключительной песне в концертной программе. Ведущие прощаются и объявляют салют. Чимин и не спешит освободиться из тёплых объятий Юнги, предлагает подальше отойти, чтоб виднее было красочные фейерверки.
Чимин снимает салют на телефон и кажется даже еще более счастливо улыбается, а Юнги просто наслаждается сквозь боль близостью и думает, что в принципе готов быть грелкой, вентилятором, поваром, кем угодно вообще, когда потребуется, он бы сделал что угодно, лишь бы Чимин вот так и улыбался. Даже рискуя умереть от передоза бабочек внутри. Юнги смаргивает солёные капельки с глаз долой, не сразу даже замечает, что Чимин к нему лицом развернулся.
— Пойдём домой, хён?
Юнги хочет ответить словами или хоть головой кивнуть, глядя в блестящие от слёз и переливающиеся в свете фейерверков глаза друга, но он утопает в них, подбирая стекающие по щекам дорожки пальцами. Чимин смотрит так благодарно и тепло. Ему наконец-то тепло. Он совсем не дрожит, улыбается легко, и глаза его в щелочки превращаются. Он говорит вроде «я, наверно, как помидор сейчас», смеётся, волосы пытается в порядок привести поглаживаниями и прочесываниями. А Юнги смотрит на него и думает, что он безумно красивый даже с покрасневшими от холода щеками и носом.
— Да, пошли.
Юнги решает оставить своё навязчивое желание романтических поцелуев под фейерверками до лучших времен, а лучше и вовсе забыть и не грузить ничем Чимина, и так много позволил сегодня себе, даже если это и во благо якобы, чтобы теплее стало. «Не надо так», говорит он мысленно себе, а от этого трепет крылышек внутри сменяется с воодушевленного на тоскливый, что даже кашлять не хочется, лишь рыдать, прижав колени к животу. Юнги думает, что всё же лучше съехать надо, никакой комнаты в общаге, где Чимин — его сосед, вдруг бабочек всех своих угомонить получится таким образом. А пока друг засовывает его руку к себе в карман и переплетает пальцы «так же теплее». Только у Юнги ладонь огнем горит, а пальцы покалывает.
Дорога предстает двухчасовым адом, Юнги, обессиленный от близости друга за прошедший вечер, кашляет до едких слёз и кровавых обломков крыльев в ладонях. Чимин смотрит обеспокоено, по спине гладит, утешая — уже который месяц хён мучится втихую и лишь отмахивается, мол, пройдёт. Но с недавних пор сам Чимин знает — нет. Эти безобидные насекомые не хуже ленточных червей на особо запущенной стадии, а если подавлять — еще ужаснее. Юнги салфеткой все улики стирает, мечтая оказаться уже в комнате, калачиком свернуться на своей постели, под одеялом спрятаться, овец считать мысленно, пока сон не украдет в свои объятия, только бы Чимин не смотрел на него так, жалеющее.
Они молчат вплоть до того, как в комнату общажную заходят, переодеваются скорее в тёплую домашнюю одежду. Сосредоточенный на контроле своих чешуекрылых Юнги вздрагивает от неожиданно крепких объятий, в которые его утягивают настойчиво, стоит ему только рубашку пижамную на себя натянуть. Чимин раньше никогда не касался так трепетно и нежно, не дышал в шею часто-часто, сердце его обычно спокойное сейчас же вовсю отбивает чечетку о грудную клетку. Юнги не понимает, почему друг льнет к нему сам, сжимает в объятиях крепко, да еще губами мажет в щеку и висок, полностью удовлетворяя ненасытных бабочек.
Чимин вздрагивает крупно, что-то лепечет на ухо, Юнги едва различает конец фразы «не уезжай». Они уже обсуждали это: старший съедет, как семестр закончится, потом у него практика на ферме, а вернётся с неё он не в общажную комнату к Чимину, а в квартиру, на тот момент уже свою, что найдёт. Только вот причину Юнги предпочёл умолчать, хотя на первых порах бесчисленное количество раз мечтал признаться. Но, внимая оставшейся, как ему казалось, адекватной части разума, решил, что не нужно это, неправильно, это только его чувства, не Чимина. По крайней мере, он так думал буквально несколько минут назад, до внезапно обрушившихся на него беспорядочных поцелуев.
У Юнги мозг и вовсе поплыл, внутри всё искрится и стрекочет, пока Чимин творит что-то запрещённое. То поцелуи дарит кроткие, совсем невинные, но обжигающие, то ладошками поглаживает щёки, чувствительной шеи касается пальцами ещё холодными. Юнги даже отстранить его от себя за плечи пытается, сохраняя последние капли самообладания, но тот не даётся так просто, лбом утыкается в грудь и крепче цепляется за талию, в кулаках сжимая плотную ткань рубашки.
Чимин только сказать собирается что-то, но вместо слов — бабочки потаённые вылетают, кружат надоедливо перед лицом Юнги. Они живые, их крылышки переливаются всеми цветами радуги в свете настольной лампы, на них ни капли крови, и Юнги дивится этому.
— Не подавляй их, — совсем тихо говорит Чимин, всё же отстраняясь и теперь глядя в глаза другу напротив. — Из-за кого бы то ни было.
— Даже если из-за тебя?
Вопрос неожиданно застает обоих врасплох. Юнги совсем не планировал признаваться, теперь нервно губы свои кусает. Чимин откровенно пялится на него, с открытым ртом, вроде как собираясь ответить, но снова — лишь бабочки, привлекающие своей необыкновенностью, красующиеся перед другом.
— Кажется, я им нравлюсь, — совсем глупо предполагает Юнги.
— Они любят тебя, — вторит его глупости Чимин. Он совершенно не стесняется их, ничего плохого не находит в первопричине их появления, хотя и было страшно первое время от незнакомого ранее трепета внутри. Любовь же светлое чувство, которое спасти может.
Чимин хотел бы до Юнги это донести, который всё еще сомневается в правдивости происходящего, осматривает его с ног до головы, будто впервые видит. Под этим цепким, изучающим взглядом Чимин сжимается поневоле, неуютно как-то, будто перед огромной аудиторией людей голым оказался, а на самом деле — перед другом, что никак не может принять простой факт.
У Юнги слёзы снова текут, горло режет от застрявших в нём крыльев, которые он так и не смог схаркнуть ранее. Он задыхается в приступе кашля снова, чуть ли не скручивается пополам из-за спазмов. Чимин обнимает его со спины тут же, осторожно живота касается, забираясь под рубашку, поглаживает чувствительную кожу, параллельно шепча на ухо.
— Юнги, Юнги, — он целует его в затылок, поглаживая теперь не только живот, но и тяжело вздымающуюся грудь. — Я так сильно люблю тебя, слышишь.
В ответ — громкий кашель, сопровождающийся кровавыми ошметками бабочек.
— Зачем же ты так себя изводил, глупый мой хён. Ты так прекрасен. И любовь твоя чудесна. Юнги, Юнги.
Чимин не уверен, что его слова сейчас хоть как-то помогут, а прикосновения и поцелуи излечат раненных гнетущим настроем бабочек, но продолжает мягко касаться, гладить, целовать-целовать-целовать — в затылок, шею, скулы, плечи — куда достает. Юнги вскоре перестает захлебываться кашлем и дышит ровнее, но повернутся к другу лицом не может — стыдно ужасно. Наоборот — спрятаться, чтобы не видели его такого жалкого, но Чимин не дает, сам за плечи разворачивает и нетерпеливо припадает к губам. Прижавшись всем телом к неторопливо отвечающему ему на поцелуй Юнги, он все алые капельки и чешуйки от крыльев слизывает. Хён дрожит и отстраниться пытается, потому что бабочки, но Чимин языком скользит с его губ дальше, вынуждая приоткрыть рот. Юнги пугается, когда те оказываются у него, а когда друг продолжает раз за разом так жадно сцеловывать его бабочек и, чуть отстраняясь, выпускать их живых, становится необычно легко. Он сам вскоре охотнее скользит языком по губам Чимина, притягивая к себе за шею.
Когда у обоих дыхание сбивается к чёрту, они увлекаются заместо беспорядочного обмена бабочками — не менее чувственными, жаркими объятиями. Отстраниться друг от друга совершенно не хочется, они так и ложатся на ближайшую из двух кроватей. Юнги шепчет скомканные извинения и благодарности за всё подряд, пока Чимин успокаивающе гладит его по спине, да голову нежно почесывает.
— Я буду любить всех твоих бабочек, — шепчет ему он, в макушку целует.
Юнги на него глядит, всё так же покоясь на чиминовой груди, словно котенок и ничего не весит, но тот и не против.
— Я буду любить тебя.
