И пели волны на восточном побережье

Лунный свет озарял развалины храма Волка. Каменный вход в скалистое святилище обветшал, покрылся глубокими трещинами. Обломки величественных колонн изъели солёные восточные ветра. Тысячи лет назад, когда королевство Ветра сковывали льды и снега, бежавшие от тирана мондштадтцы искали защиты у волков. В подземном храме не велись служения, не звучали молитвы: чужды они хищным зверям. Сила и стая – вот волчий закон. Лупикал – единственная заповедь. В обмен на покровительство, Андриус, король волков, просил человеческих сыновей: юношей, мальчишек, совсем несмышлёных ребятишек. Матери доверили своих детей хищникам. Здесь не звучали молитвы, не велись служения. Здесь, проливая кровь и пот, сыны Мондштадта сражались с волками, закаляли тело и дух тренировками. В решающей битве с Декарабианом, вместе с Андриусом и Барбатосом, выступили человеческие Лупикал и множество других героев. Бог-тиран пал, а новым Архонтом стал Барбатос, Андриус же со стаей ушли на запад, в Вольфендом. Вслед за волками, храм оставили и люди. Снаружи позабытое святилище давно пришло в упадок, а внутри проросло артериями земли, искажающими пространство и время. Теперь сюда забредали только бесстрашные искатели приключений, да алчные похитители сокровищ. Однако, в древних руинах скрывались более коварные создания, чем бандиты. У Дилюка Рагнвиндра много неприятелей: Фатуи, Ордо Фавониус, похитители сокровищ, но главный и естественный враг, как у любого порядочного жителя Тейвата, — Орден Бездны. Прошло больше года, как он расправился в этом месте с мелким приспешником. Помнилось, тогда тут был надоедливый капитан кавалерии, а вместе с ним светловолосый чужеземец с летающей спутницей, с которыми ему ещё только предстояло познакомиться. Именно тогда, на этом месте, Дилюк оказался втянут в круговорот событий. В итоге у Ордена Бездны ничего не получилось, их планы потерпели крах, но ценой жизни невинных мондштадтцев. Спустя столько времени, они вновь скрывались в древних развалинах, нашептывали заклинания на забытом языке, замышляли недоброе. Маги Бездны предпочли сгореть в яростном пламени, но унесли с собой свои секреты. Назревала буря, и выработанное за многие годы предчувствие опасности подсказывало Дилюку, что мощь её разрушит всё на своём пути. В тёмных кустах мелькнул силуэт, от которого повеяло элементальным холодком. Дилюк думал, что расправился со всеми служителями Бездны, но, похоже, одному удалось улизнуть. Нестрашно: с Крио магами у него короткий разговор. Дилюк поудобнее перехватил тяжёлый меч и ринулся за противником, словно охотничий пёс, напавший на след добычи. Он быстро и бесшумно пробирался через низкие заросли, аккуратно наступал лишь носками, чтобы не раздавить хрупкие веточки на земле. Четыре года он странствовал по всем семи королевствам, в дикой местности и жестоких условиях выслеживал повинных в смерти его отца Фатуи. Больше десяти лет он регулярно сражался, оттачивал навыки боя, тренировал тело. Он не понимал, как проклятый маг Бездны мог двигаться так же искусно и тихо, не давал нагнать его, сократить дистанцию. Только тонкий элементальный след щекотал рецепторы истинного виденья, позволяя не упустить добычу. Поросли заканчивались перед крутым обрывом, ведущем в ледяную пещеру, и Дилюк резко остановился у самой кромки. Маг Бездны исчез, но виденье указывало, что он спустился вниз. Обитающий в ледяной пещере, куда и днём и ночью не проникал небесный свет, Крио Папоротник — неприятный противник. Сколько бы его не жгли, не выкорчевывали рыцари, отважные искатели приключений и прочие энтузиасты, каждый раз мистическое растение снова прорастало на том же месте. Цветок-переросток не пугал Дилюка: с первым таким он расправился в двенадцать лет. Он закрепил двуручный меч за спиной и начал спускаться по крутому обрыву, чтобы выяснить, что замышляло это отродье Бездны. Пока он спускался и жалел, что не захватил с собой планер, снизу послышались звуки битвы. Похоже, что глупый пушистик, как их иногда называли дети, не ожидал встретить яростный цветок внизу. В воздухе чувствовался мороз, закружили кристальные снежинки, обжигающие колючим холодом кожу. Количество Крио элемента в пещере зашкаливало. Дилюк даже захотел подождать, посмотреть, кто же выйдет победителем в этой схватке, но резко передумал, когда присмотрелся. Голубоватое свечение, исходящее от ледяных кристаллов в пещере, освещало поле битвы, где сошлись гигантский морозный цветок и вовсе не Крио маг Бездны, хотя иногда что-то такое и проскальзывало в этом своенравном человеке. Не удивительно, что Дилюк принял Кэйю за мага Бездны: он такой же скрытный, коварный, чужеземный скиталец. Когда-то их связывало столько общего: семья, орден, дружба; но все былые отношения посыпались прахом. Где-то была в этом вина Кэйи: за то, что лгал, скрывал, притворялся; конечно, большая вина лежала на третьих лицах, но и сам Дилюк был не без греха. Однако, он не такой подлец, как его бывший брат, он не оставил тогда его в опасности в храме Волка, не оставит и сейчас в более плачевной ситуации. Поэтому, расправив плечи и подняв меч, Дилюк выпустил чистую энергию Пиро, воплотившуюся в огромную огненную птицу. Увидев яркое пламя, летящее прямо на него, Кэйа резко отпрыгнул в сторону, приземлившись на скользкий лёд. Дилюк, скрывая самодовольство, спрыгнул с огромного валуна, и подошёл к рассевшемуся на холодном полу рыцарю. Растерянность и возмущение дрожали в единственном глазу, освещённом пламенем, объявшем двуручный меч. — Я не просил помощи у Полуночного героя! — возмутился Кэйа, насупившись, словно обиженный воронёнок. Всклоченный меховой воротник лишь добавлял сходство с крикливой птицей. — Ты ошибся! Дамы в беде, которые только и ждут своего спасителя, по другому адресу. — У них хотя бы хватает благоразумия не лезть в пещеру Крио Папоротника, — парировал Дилюк, и отошёл, чтобы пнуть толстую лозу растения. Цветок стремительно увядал, выпуская накопленную силу элементов, обиду и злобу на человеческий род. — Собирался затыкать это своей зубочисткой и сосульками? — О, решил, что я пришёл сюда неподготовленным, с голыми руками? Ха! — ответил рыцарь, поднявшись со скользкого пола. — У меня есть бомбочки Кли! Бомбочки Кли… Где бомбочки Кли?! — засуетился Кэйа, обеспокоенно озираясь по сторонам. Тревожность рыцаря передалась и Дилюку. Малышка Кли та ещё шалунья, неугомонное дитя, имеющее Глаз Бога и нездоровую пироманию. Если в битве Кэйа посеял очередное творение её бурной фантазии, то их поджидала опасность страшнее, чем маг Бездны и цветок-переросток вместе взятые. Дилюк прислушался. Что-то рядом тихо шипело, маленькие искры мерцали под увядающими лозами. — Проклятье! — высоко вскрикнул Кэйа. — Бежим!!! Он рванул с места, скользя ногами по льду, и, словно выполняя сложный элемент фигурного катания, на полной скорости подкатился к застывшему Дилюку. — Что ждёшь? Бежим! — Схватил он его за локоть и потащил за собой. И Дилюк побежал, бросился со всех ног, перехватив холодную ладонь рыцаря. Адреналин ударил в голову, и он не замечал, как крепко сжимал руку Кэйи. Только когда он оказался в прохладной воде, куда они второпях спрыгнули, а за их спинами раздался оглушительный взрыв, окрасив в жёлтый и алый тёмную водную гладь, он расцепил пальцы. Стало очень мокро и тяжело, его что-то тянуло ко дну. — Ты что застыл? Плывём! — позвал Кэйа, начав грести в правую сторону. — Меч, — ответил Дилюк. Он всё ещё сжимал в левой руке свой огромный стальной меч. — Так бросай! Новый купишь. Я не знаю, чего там напихала Кли в свои бомбочки. В последнее время они всё мощнее и мощнее. Я не хочу гадать, будет ли ещё один взрыв! Быстро прикинув, Дилюк пустил ко дну хороший двуручник и поплыл следом. Кэйа прав: он купит себе новый; это всяко лучше, чем оказаться под водой, заваленным камнями. Только заплыли они за ближайший утёс, как сзади раздался новый взрыв, ещё мощнее предыдущего, а после послышался плеск отколотых вековых скал. — Ты в своём уме, тащить такое в замкнутое пространство! — недовольно крикнул Дилюк, продолжая грести. — Ты бы там погиб! — А я весьма живучий! — ответил обогнавший его Кэйа. — Как будто бы тебе не всё равно… — тихо добавил он, но звуки по воде доносились с поразительной чёткостью. Действительно, Дилюку было всё равно на него: он ему больше не брат, больше ничего не значил. Только почему-то каждый раз он не мог пройти мимо, не мог оставить того в опасности, хотя Кэйа уже не беззащитный мальчишка, да и никогда таким не был. Только почему-то он сжимал так крепко стройную ладонь, бежав со всех ног, словно это самое дорогое в мире. Они оплыли крутой утёс и скалистый берег, пока не добрались до песчаного пляжа. Шум прибоя на побережья Сокола вторил загнанному дыханию: волна — вдох, волна — выдох. Молодая луна купалась в прохладном море, танцевала с далёкими звёздами на ночном небосклоне. Высокий и стройный парень в их свете вытирал солёную влагу с загорелого острого лица, словно испачкавшийся в сметане надменный кот. Посмотрев на своего неожиданного соучастника в акте вандализма по уничтожению природных мест Мондштадта, он произнёс: — Признайся, было весело! Ну, не хмурься ты так! Весело же! Ха-ха-ха-ха! — беззаботно рассмеялся Кэйа, словно несколькими минутами ранее не бежал во всю прыть от опасности, которой сам себя и подверг. Подул прохладный ветер с моря, принося ароматы соли, водорослей и рыбы. — Бр-р-р, прохладно, — поежился рыцарь, сжимая мокрую одежду. Пушистый мех на плече свисал клоками. Объёмная блуза и жилетка прилипли к стройному телу, лишая показной мускулистости. Такой растрёпанный и промокший, долговязый брошенный воронёнок, он спросил: — Разве тебе не холодно? Может разведём костёр? — добавил он с ноткой неуверенности в певучем голосе. — Если, конечно, ты не против. Я закоченею в таком виде добираться до города. Дилюк не чувствовал холод. Прохладно — да, но терпимо. В Снежной он выживал в лютые морозы и метель: раненый, легко одетый, голодный, совершенно один. Движимый чувством мести, он терпел, гнев и упорство горячили кровь, гнали её по венам. А рыцарь Зимнего Клинка дрожал, как хрупкий лист на ветру, он то одиноко обнимал себя руками, то теребил мокрую длинную прядь волос, и нетерпеливо переступал с ноги на ногу. — Ладно, — сухо согласился Дилюк, но не из жалости, а просто потому, что человек. — Ты, иди налево по побережью, а я пойду направо к скалам. Соберём хворост. Через пятнадцать минут встречаемся на этом месте, — скомандовал он. — Но это нелогично! — вешался Кэйа. — На побережье с растительностью негусто. Лишь песок, трава, да редкие кустарники. — Моё условие, или разжигай костёр сам, — отрезал Дилюк. Не хотел он ходить вместе с Кэйей по тёмным зарослям: впереди и так маячила нерадостная перспектива провести с ним наедине ближайший час. Он старался избегать общения со своевольным капитаном рыцарей. — Так точно, сэр, — язвительно ответил Кэйа. Дилюк молча ушёл, проглотив колкость. Этот Кэйа, он так любил упоминать их прошлое, от которого Дилюк отгородился высокой стеной. Пусть они уже давно не грызлись как кошка с собакой, но сохраняли дистанцию. Иногда, с горькой досадой, он осознавал, что Кэйе удавалось докричаться до него с той стороны, что стена эта уже покрылась глубокими трещинами, осыпалась и держалась лишь на врождённом упорстве. Когда-нибудь, в один день, она падёт, поэтому Дилюк так трепетно относился к установленным границам. За думами он и не заметил, как набрал полную охапку сухих веток. Этого более чем достаточно для костра, и он поспешил обратно. На оговорённом месте никого не было. Подавив внезапное желание найти и убедиться, что с Кэйей всё в порядке, он разложил хворост и развёл костёр. Огонь озарил небольшой участок пляжа. От яркого света видимость упала за пределами кострища, и Дилюк мог только догадываться, где же шлялся этот ненадёжный парень. Кэйа задерживался. Дилюк раздражённо снял потяжелевший сюртук, кинув его на сухой песок, а затем сел на него, протянув мокрые руки к огню. Тепло согревало пальцы, наверное, он всё же замёрз. — Заждался? — спросил сзади знакомый голос сущий вздор. — Вовсе нет, — ответил Дилюк, но будто бы больше для себя. Кэйа вышел из-за спины в свет огня, сжимая в руках определённо не хворост. — Ты уж извини, но как я и говорил, с растительностью там не густо. Зато я поймал парочку упитанных морских крабов. Только посмотри, какие у них мясистые клешни! — Кэйа восторженно ткнул Дилюку в лицо мощной конечностью членистоного, но его волновало не это. — Ах, и это… Попался мне один ящичек, который очень хотели спрятать. Господин Дилюк, похоже кто-то вывозит контрабандой ваше драгоценное вино! Подмышкой рыцарь сжимал две продолговатых бутылки со знакомой гравировкой. Кто ищет — тот всегда найдёт: бедняк — медяк, толстяк — еду, а пьяница — чем напиться. Неисправимый. — Только не говори, что ты собираешься это выпить, — недовольно зашипел Дилюк. — Не пропадать же добру! — беззаботно улыбнулся Кэйа. — Составишь компанию? — Нет. — Стаканчик? — Нет. И стаканов тоже нет. — Глоточек? — Нет! — Злюка! — надулся Кэйа и опустил свою добычу на песок рядом с костром. — Нет, — тихо ответил Дилюк, надеясь, что его не услышат, но, судя по улыбке на тонких губах, он просчитался. Кэйа отстегнул с плеча свою нелепую накидку с кричащим воротником. Без неё исчезла вся показанная вычурность, оставив лишь одинокий образ в жёлтом свете костра. Это так непривычно, так походило на того Кэйю, которым Дилюк его когда-то знал: задумчивым, вежливым, верным. — Не хотелось бы марать хорошую вещь, однако, лучше быть грязным, но сухим. — Он скинул накидку на песок около костра и опустился на неё. Из его голоса исчезла прежняя манерность, стоило лишь снять экстравагантный плащ, или так только казалось. — Ты хоть есть будешь? — поинтересовался он, начав разделывать крабов маленьким ножичком, видимо припрятанном до поры до времени в многослойном одеянии. — Буду, — немногословно ответил Дилюк, отвернувшись к морю. Волны ласкали мелкий песок, приносили моллюсков и спутанные водоросли. Тёмные воды простирались до самого горизонта, и даже в самый ясный день не было видно другого берега. Много лет назад, когда вся жизнь состояла из регулярных тренировок и зубрёжки умных книг, когда тело ещё не покрывали глубокие шрамы, в родовом поместье пахло виноградом и стряпнёй горничных, а руки и ноги его были ещё столь малы и слабы, тогда, хоть и редко, отец приводил их на побережье Сокола. Они приезжали сюда на больших резвых скакунах, а маленький Кэйа так забавно вцеплялся в поводья и сдавливал ногами круп коня, что невольно ускорял аллюр, пуская лошадь умеренным галопом. После этого мальчишка мелко дрожал, чуть не заикался, но быстро отвлекался, увидев красивые раковины и блестящий на солнце песок, — вот точно впечатлительный воронёнок. Они гуляли по побережью до самого вечера, плескались в прохладных водах и собирали ракушки мешками. Когда солнечный диск скрывался на северо-западе и темнел восточный горизонт, а на небе загорались первые звёзды, Кэйа становился молчаливым и задумчивым, всё всматривался куда-то за край бесконечного моря. Дилюк ни разу не осмелился спросить, о чём думал его некогда брат. Теперь же Дилюк догадывался, но уже не было тех отношений, чтобы спрашивать о таком: слишком большая между ними дистанция, которую он сам и установил. К запахам моря присоединился чуть сладковатый, характерный аромат краба. Дилюк посмотрел на костерок: Кэйа его немного разворотил, выгреб кучку крупных углей, в которых тонкой палкой переворачивал покрасневшие клешни. — Скоро будет готово, — улыбнулся он в отсветах пламени, которые отбрасывали причудливые тени на продолговатом остром лице. Тёмные волосы высыхали небрежными сосульками, на щеке тонкий черный след сажи, нос слегка порозовел от жара пламени, а тонкие губы изогнулись в мягкой улыбке, такой настоящей и поэтому красивой. — Что ты так на меня смотришь? У меня что-то на лице? — Да. Сажа на щеке, — произнёс быстро Дилюк, резко отвернувшись. Он искал ответ на ночном небосклоне, словно тусклые в свете костра звёзды знали, почему он так долго разглядывал лицо рыцаря. — Эй! Эй! Господин Дилюк, всё готово! — звал его Кэйа. Наверное, он слишком задумался и не услышал. — «Господин», пожалуй, лишнее, — ответил Дилюк, поворачиваясь к собеседнику. — То, как ты это произносишь, лишено какого-либо уважения. — Зато как звучит! — довольно ухмыльнулся Кэйа. Дилюк не мог возразить. Только Кэйа умел вкладывать в уважительное обращение совсем иной смысл: насмешку, ехидство и полутон флирта. Его манера речи, столь возмутительная, всегда цепляла, производила именно тот эффект, которого и добивалась самодовольная кошачья морда. — Ауч, ауч, ауч! — зашипел Кэйа, доставая из углей горячие клешни. — Обожжёшься! — недовольно заметил Дилюк. — Тогда подуешь мне на пальчики? — Хмпф… Вот снова он так делал: говорил смущающие вещи. — Если уж снял свою шубу, может и перчатки снимешь, или хочешь их замарать? — поинтересовался Кэйа, указывая длинным пальцем без перчаток — когда только успел? — на его руки. Дилюк не любил снимать перчатки, не потому что под ними скрывалось что-то ужаснее парочки тонких шрамов, а просто так он чувствовал себя комфортнее. Всё же марать хорошую вещь соком из мясистых клешней было жалко, и он стянул с себя перчатки. — Хе-хе! Держи! — Кэйа протянул крупную фалангу краба. — Уже подстыли, не обожжёшься. — А ты меня не отравишь? — Дилюк неуверенно забрал ещё горячую клешню. — Ха-ха-ха! Я не настолько ужасно готовлю, да и зачем мне тебя травить, — снова мягко улыбнулся парень этими тонкими аккуратными губами. Такой ответ Дилюка не устроил. Он неожиданно понял, что хотел бы услышать другое, а вот что именно, так и не мог сказать. Но как ему объяснить это Кэйе, если он и сам не понимал, чего желал. — М-м-м, без соли, без перца и маринада, но есть можно, — оповестил Кэйа, попробовав своё творение. Если есть можно, то Дилюк всосал из клешни упругое мясо — действительно, пресно, но съедобно. После короткого забега и активной гребли адреналин ещё бурлил в крови, но только стоило попробовать горячую еду, как нахлынуло чувство голода. Два парня, позабыв о манерах, ели пресных крабов, разламывая панцири руками, а сок стекал с губ и пальцев. Улов Кэйи оказался не велик, и еда быстро закончилась, а теперь он нагло хлебал вино из горла, пропустив мимо ушей все упрёки. Покачав головой, Дилюк отошёл к спокойному морю и ополоснул жирные пальцы, умыл разгорячённое лицо. Отсюда, на расстоянии нескольких метров, пламя ярко освещало стройный силуэт рыцаря. Архонты, он сидел с Кэйей наедине у костра, вполне даже адекватно с ним общался и мучился от щемящего чувства в груди. Ежеминутно в памяти всплывали обрывки детства, он всё чаще ловил себя на том, что разглядывал Кэйю, и быстро отворачивался, когда его замечали за этим занятием. Он стоял перед этим бескрайним тёмным морем и боялся сделать шаг в неизвестность, но голос из пучин звал так сладко и томительно. Сказки о сиренах, которые рассказывали в таверне моряки, — вовсе не выдумка. — Дилюк! — Он почувствовал руку на своём плече. — Я тебя зову и зову, а ты здесь застыл, словно чем-то очарован, ха-ха. — Кэйа выдохнул близко и наклонился к воде, чтобы ополоснуть лицо и руки. А Дилюк понял, насколько же Кэйа оказался прав. Он очарован сказочной сиреной, невероятным внеземным созданием, в глазах которой космос, а локоны темнее глубинных вод. Этот певучий голос звал его с той стороны, смеялся высоко, словно колокольчики звучали, горячил и пускал мороз по коже. Он большую часть жизни отрицал это, сомневался и бежал в последние годы, а теперь осознал, принял, но стало лишь тяжелее. Ему стоило вернуться: в город, на винокурню, но бежать, снова бежать без оглядки. Дилюк поспешил к их привалу, поднял ещё влажный сюртук, весь в песке. Он должен спешить, он уже опаздывал. — Эй, ты куда? — окрикнул за спиной Кэйа. Он слишком быстрый — не убежать. — Я… Мне надо по делам, я кое-что вспомнил, — соврал Дилюк. — Отпущу, только если сделаешь глоток вина, — ухмыльнулся самыми уголками губ рыцарь, а Дилюк снова смотрел на его лицо, в самый низ, на игривую улыбку. — Не… — Всего один, — тихо просили стройные уста. Бутылка тут же оказалась в его руке, скользила в мокрой ладони. В нос ударил плотный аромат вишни и спелой малины, осел дымом, кедром и дубовой бочкой — урожай того года, когда его отец ещё был жив. Он мог угадать любое вино «Рассвета» по аромату, но о вкусе знал лишь из отзывов. Оно оказалось кисловатым, немного терпким, с ноткой шоколада и сложных специй, лёгкой горчинкой на кончике языка — послевкусие утраченного прошлого. — Навевает воспоминания, да? — спросил тихо нежный голос, и бутылку забрали. — У тебя здесь, что-то на лице. — Что? — Дилюк растерянно провёл рукой по коже, смотря в прищуренный глаз напротив. — Убрал? Кэйа подошёл ещё ближе, протянул руку и легонько стукнул длинным пальцем по кончику носа. — Нет, стало ещё хуже. — Дилюк видел, как его губы произнесли эти слова и изогнулись в улыбке. — У тебя все мысли на лице написаны, уж не знаю, как их убрать, — прошептал он, чуть обдавая ароматом вина. Дилюк чаще задышал, его глаза суетливо забегали. Лицо опалил жар, а внутри желудок сжался от холода: Кэйа всё понял, а теперь издевался над ним, дразнил, стоял непозволительно близко. — А я думал, ты смелый, — мазнул он горячим дыханием по губам и поцеловал. Лёгкое, совсем нежное прикосновение, целомудренное, словно из жалости. Мгновение пролетело столь быстро, что казалось туманным сном, дерзкой фантазией. Кэйа уже отстранялся, отведя взгляд, ускользал, отдалялся, как прекрасный мираж. Дилюк прикоснулся к своим губам, которые горели, словно пожар — приятное, томительное чувство; а ещё желание, удушливое желание вцепилось в горло: он хотел ещё, но уже по-настоящему, не из жалости. — Кэйа! — позвал он, и рыцарь обернулся, чтобы через секунду оказаться на песке. — Кэйа, — прошептал Дилюк, склонившись над парнем. — Что мне делать? — А чего ты хочешь? — спросил он, искушая, провёл прохладной ладонью по оголённой руке. — Скажи, чего ты хочешь, Дилюк? — Поцеловать… — признался Дилюк, тяжело дыша. — Кого ты хочешь поцеловать? — Рука парня скользнула выше, погладила выступающую ключицу через ткань рубашки. — Тебя, — сглотнул Дилюк. — Кого, тебя? — Оглаживал он уже крепкую грудь, ласково и невесомо. — Я хочу поцеловать тебя, Кэйа, — с придыханием ответил Дилюк, наклоняясь к тонким губам. — Можно? — Целуй, чего же ты ждёшь? — рассмеялся этот своевольный парень, такой невозможный, вызывающий, дерзкий, таинственный, такой красивый и притягательный. Высокий морозный смех потонул в мягком поцелуе, как тонули в море корабли под зов сирен. Дилюк видел эту бескрайнюю пучину в единственном открытом глазу, он видел в нём звёзды и бездны. Они действительно столь прекрасны, и к ним стоило стремиться. Робкое дыхание щекотало лицо, по руками поползли мурашки, но ему не было холодно. Он чувствовал жар, он тлел, как тлели угольки в костре, он задыхался от тяжёлого дыма вспыхнувшего пожара в груди. Дилюк сам стал пламенем, голодным и яростным, неизвестная ранее страсть овладела им. — Кэйа, — прошептал он, вдохнув немного воздуха, и возобновил поцелуй. Теперь он не робел, целовал уверенно и жарко, почти рыча от взаимных прикосновений. Руки Кэйи блуждали по его спине, то путались в густых волосах, чуть оттягивая. Дилюк почувствовал игривый укус на нижней губе и ответил тем же — ему понравилось. Движения стали грубее, поцелуи горячее и дольше, а воздух в лёгких заканчивался непростительно быстро. Тонкие уста Кэйи — столь сладкие и пленительные, они утягивали за собой, манили золотым блеском в свете костра. Они чуть опухли, стали ещё красивее, когда раскрывались, чтобы прошептать тихое: Дилюк. Его имя, произнесённое высоким, подрагивающим голосом, звучало красивее всех песен в мире, а он их слышал немало. Первый нечаянный стон разбудил опасное желание, осевшее тяжестью внизу живота. Дилюк неловко отстранился, смотря на Кэйю затуманенным взглядом. — Что такое? — спросил Кэйа. Архонты, как же он соблазнительно звучал! — Нам стоит остановиться. — Дилюк не узнавал свой голос: севший, чуть охрипший, дрожащий. — Возбудился? — беззастенчиво спросил Кэйа — вот у кого смелости хоть отбавляй. — Что, если да? — он посмотрел на поднявшегося с песка парня. — Может ты не заметил, но я тоже. А затем Кэйа совершил нечто абсолютно бесстыдное и пошлое: взял за запястье и опустил руку себе на пах. Под ладонью чувствовался жар и твёрдость мужской плоти. — Брезгуешь? — спросил он, всё ещё сжимая руку. Это ощущалось странно, неестественно, но не вызывало отвращение или брезгливость. Дилюк аккуратно пошевелил рукой — это возбуждало сильнее. — Нет, — честно ответил он и провёл рукой чуть увереннее. — Ох, — выдохнул Кэйа, закусив губу. — Господин Дилюк, а вы умеете удивлять. — Вы тоже полны сюрпризов, капитан Кэйа, — улыбнулся он уголками губ, пододвигаясь ближе к растрёпанному парню, чтобы слиться с ним в очередном поцелуе. В ночи, на восточном побережье, шумели размеренно волны, рассказывали тайны морских глубин, пели грустные песни о погибших кораблях. Опытные моряки делились в таверне историями о мистических сиренах уставшему Чарльзу. Угольки костра тлели под первыми лучами рассвета, дарили тепло двум обнявшимся парням. Ни солнцу, ни уголькам вовсе невдомёк, насколько же жарки были эти объятия, и как долга была эта тёмная ночь.